А цыганистый, туго свернув офицерский трофейный широкий ремень с двумя рядами «язычков» жёлтой меди и такого же металла бляхой с неизвестным мне гербом, любовно гладил его по толстой коже, оставлявшей когда-то синяки и вмятины на моём теле — оценки школьных «успехов» и прочего.
Ремень явно нравился милиционеру, вероятно, не попадались такие раньше.
А у меня слёзы стояли в глазах. Нет, не отцовский подарок жалел — оскорбления, насмешки, хулиганское обращение — вот что довело меня до такого состояния.
— Я никуда не убегу, — сглатывая слёзы, унижаясь, выпрашивал я свой ремень, подтянув галифе и поддерживая их одной рукой. — Не бойтесь.
— Не убежишь… Знаем мы вас. Не первый год ловим, — отрезал отмеченный мною как «старшой». — Нам бояться тебя нечево. Ты бойся нас.
— Шагай за ним, — кивнул он на напарника. — Я следом пойду. Предупреждаю, стреляю без промахов: десять из десяти — в «яблочко». Понял?
Пошли «гуськом». У ворот я обернулся.
— Ты — чево? — зло и настороженно спросил меня «старшой». — Учти: я не шутю. Побегишь — стреляю без предупреждения.
А я остановился, чтобы, может быть, в последний раз взглянуть на Голубую звезду. Её не было видно.
— Шагай, не останавливайса. И не оглядывайса.
Я всё же посмотрел на небо, туда, где обычно висела она над Милиной комнатой и кухонькой.
— Каво высматривашь? Шагай вперёд и направо, тебе говорят, — повторил цыганистый, не вынимая руки из правого кармана «москвички».
Небо серело облаками, грязноватыми и рваными. Да и рано ещё — день. Она появится без меня… Чуяло моё сердце: не отпустят меня из милиции подобру. Ни сегодня, ни завтра…
…Когда мы зашли в знакомое мне, но переделанное внутри седьмое отделение милиции, цыганистый верзила, диктуя в дежурной комнате напарнику перечень изъятых у меня вещей (записная книжка, автоматическая ручка, носовой платок, удостоверение, немного денег мелочью), засунул в верхний ящик своего (возможно, и другого сотрудника) стола мой поясной ремень и сказал напарнику (он, наверное, пограмотней был):
— Ево фиксировать не надо. И книжку. В ей блатные слова. Пригодятся.
Тот понимающе кивнул головой и подсунул мне листок с напутствием:
— Подпиши, што подтверждаишь.
— А почему вы мой ремень забираете? Как я без него буду обходиться? И записную книжку?
— Не положено. Понял? Или тебе на кулаках растолковать, непонятливому? — угрожающе спросил «старшой». И так свирепо взглянул на меня, что я начертал свою фамилию, слабак.
— Число, число проставь. И месиц. Как положено. Неграмотнай, што ли? А то мы тебя быстра научим…
Я трясущейся от нервного напряжения рукой коряво вывел: «27 февраля 1950 года».
Явился в комнату, вероятно по звонку, дежурный милиционер.
— В камеру ево, — распорядился «старшой».
Когда я выходил из «дежурки», то услышал за спиной голос «старшо́го» и загадочную фразу:
— Этот парень… Как ево? Ризанов? Готов. Сдаю иво лейтенанту. Пушшай разрабатывают.
У меня эти слова вызвали недоумение. К чему я готов? Что они собираются у меня «разрабатывать»… Что за «разработка»? Это напутствие явно ко мне относится.
Что они со мной намереваются делать? Смутная тревога овладела мною, но мне тут же удалось успокоить себя: я же невиновный, чего опасаться?
Насколько же я был наивен тогда!
«Не бей, сука, сапогой в морду!»[539]
— Следователя ещё нет, загони ево в бокс, камеры сё равно занятныя, — высказал своё соображение цыганистый сыщик, видя, как я уселся на скамье напротив дежурного, который рассматривал мой документ — удостоверение, выданное двадцать пятого февраля сего года. Но звучали его слова как приказ.
Значит, подумал я, мои предчувствия не обманули меня — сейчас начнётся бокс. Зачем? Я и так обо всём расскажу, если спросят о «банкете». А о нём не могут не поинтересоваться.