Деяния Саргона были удивительны и долго не имели себе аналогов, поэтому впечатление, произведенное ими на окружающий мир, оказалось огромным. Рассказ о том, как безвестный человек сумел не просто стать царем, а создать империю, объединявшую всю Месопотамию и некоторые сопредельные земли, прочно стал частью аккадской клинописной традиции, аккадского мифа. Все владыки Двуречья, вплоть до последних ассирийских и вавилонских царей, живших веков на 17 позже Саргона-Шаррукена[110], сравнивали себя с первым повелителем Плодородного Полумесяца[111]. Легенда повествует, что Саргон был незаконным ребенком жрицы, по-видимому, давшей обет безбрачия[112].
Это обстоятельство вынудило мать положить дитя в тростниковую корзину и отправить ее по реке навстречу чудесному спасению и не менее чудесной дальнейшей судьбе — от сына садовника до властелина империи.
Однако не меньшее впечатление, чем возвышение царства Аккада, произвело его падение, следствием чего стали первые известные нам опыты в области философии истории. До этого шумерская мысль объясняла переход лидерства от одного города к другому тем, что боги переносили свою благодать (термин анахронический) из города в город в силу собственной же божеской прихоти. Последним событием в этом ряду стала победа Саргона над предыдущим местным гегемоном — властителем города Уммы, незадолго до этого подчинившем себе Урук, Ур, Киш и в последнюю очередь Лагаш (из которого до нас дошло значительное количество документов и чья политическая история поэтому выглядит наиболее когерентно).
Интересно, что политические события, предшествовавшие воцарению Саргона — войны между шумерскими царьками, дворцовые перевороты, даже государственные реформы — известны ученым не так плохо. Любая монография широкого профиля, посвященная начальной истории Древнего Востока, излагает эти события довольно подробно и относительно живо. Но реальных людей мы за ними не видим, не чувствуем, не сопереживаем им, хотя наверняка и в те далекие времена хватало страстей и потрясений, драм государственных и личных. Вряд ли кому-либо удастся соединить тогдашних владык в связный ряд, интересный для кого-то, кроме специалистов, и который бы смог соперничать в нашем воображении с греческими и римскими героями, описанными Плутархом и другими великими историками древности. Ведь чтобы сделать из хроники историю, нужны детали, не обязательно правдоподобные, главное — красочные. А их в описании досаргоновской истории немного — и почти все посвящены Гильгамешу, а не его отдаленным наследникам из Лагаша и Уммы.
В итоге ученые оказываются заложниками древних текстов. Историк сегодняшний не может обойтись без писателей тех далеких эпох, которые он изучает, — они навечно повязаны через время. Мы принимаем, вынуждены — но и должны! — принимать точку зрения авторов конца III тыс. до н.э. и следовать их рассказу. Только тот человек, чей образ казался особенно важным тогда, может стать интересным и для нас.
Первым историческим деятелем, биография которого становится расцвеченной подробностями, является Саргон. Именно поэтому он оказывается в центре, точнее, даже в начале месопотамской и мировой истории — первый садовник, ставший императором, первый человек, о котором были сочинены легенды. При этом Саргон, в отличие Гильгамеша и других легендарных героев шумерского эпоса, остался личностью реальной, плотской, и не превратился ни в бога, ни в персонаж художественной литературы. Чего хотя бы стоит рассказ о том, как уже стариком Саргон был вынужден бежать от мятежников и прятаться в канаве, дабы спастись[113]. Все равно было очевидно, что аккадец каким-то образом обрел благоволение богов, не раз спасавших его от верной смерти, — покровительство, его потомками постепенно утерянное[114].
Вообще, судя по дошедшим до наших дней текстам, действия богов были шумерам не очень понятны. Интересно, кстати, что постепенно эпические герои (в первую очередь Гильгамеш, но не он один) начали вступать с богами в конфликт, чаще всего безнадежный, но явно одобряемый авторами древних сочинений, или, по крайней мере, восхищающий их своей храброй наглостью.
111
«Так называют полосу земель, идущую через Палестину, Сирию, Северную Месопотамию и Ирак, окруженную, с одной стороны, горами, а с другой — зоной пустынь и степей»
112
«Мать моя — жрица, отца я не ведал… Понесла меня мать моя, жрица, родила меня втайне» («Я — Шаррукен, царь могучий». Сказание о Саргоне / Пер. И. Дьяконова // Когда Ану сотворил небо. С. 297). Возможно, что таким образом царю задним числом приписывалось высокое происхождение.
113
Потом Саргон, конечно же, восставших победил — но все равно, эта деталь очень показательна. Показательно и то, что это предание сохранилось в веках.
114
Согласно шумерскому сказанию о Саргоне, его возвышение определили боги «Ан и Энлиль словами своими светлыми», а в дальнейшем когда царь Киша Урзабаба пытался погубить Саргона, ставшего к тому моменту царским чашеносцем, то богиня Инанна этого не допустила. Интересно, что как замечает В. К. Афанасьева, «при ярко выраженном историзме [этот] текст… воспроизводит сказочный сюжет, хорошо известный в мировом фольклоре: преследование определенным лицом новорожденного, которому предстоит быть причиной гибели этого лица, подготовка ловушек герою и счастливое избежание опасности» (От начала начал. С. 257–260, 427–428). Однако широко известная история о неизвестном младенце, подобранном в корзинке, а потом выросшем и ставшем великим героем, наводит на мысль — неужели человечество ее попросту придумало? Не случилась ли она когда-нибудь в первый раз по-настоящему — давным-давно, скажем, в XXIV в. до н.э.? Не распространилась ли она потом среди многих народов в силу своей понятности и красочности? В любом случае, кажется возможным, что использование этой легенды Саргоном (или кем-то из его апологетов) стало важным шагом на пути ее проникновения в фольклор многих народов.