Поэтому, узнав, что в Вавилоне снова объявился неуловимый Мар-дук-апла-иддин, поддерживаемый местным населением и пришлой эламской армией, Синаххериб сразу же двинулся на юг. По-видимому, тогда же ему перестали платить дань сирийские царства и палестинские города, а иудейский царь Езекия «отложился от царя Ассирийского, и не стал служить ему»{73}. Это можно назвать спланированным выступлением первого антиассирийского военного союза. Правда, действовали союзники исключительно пассивно и думали лишь об обороне, по-видимому рассчитывая, что у ассирийцев не хватит сил на всех геополитических безобразников. Но поодиночке они были империи не страшны, а ресурсов у нее пока было в избытке, поэтому коалицию ждало страшное поражение.
Судьба борьбы решилась в Месопотамии. Именно там Синаххерибу противостояли наиболее серьезные противники, не говоря уже о том, что схватка происходила относительно недалеко от ядра имперской территории. В экономическом, в идеологическом и в военном отношениях Вавилон был, конечно, гораздо важнее отдаленных западных вассалов. Первый удар обрушился на него. Вавилонско-эламское войско было наголову разбито, после чего последовало очередное насильственное переселение, на сей раз халдеев-южан. Омрачало триумф то, что хитрый Меродах-Мардук бежал из ассирийских сетей, унеся с собой даже изваяния халдейских богов. Синаххериб посадил на вавилонский трон малоизвестного истории человека, чем, по-видимому, хотел показать, что считает великий город не более как одной из провинций, и двинулся карать западных изменников. Устоять перед ним никто не мог. Сначала были приведены к покорности сирийцы и филистимляне, разбит египетский экспедиционный корпус. После чего «пошел Сеннахерим, царь ассирийский, против всех укрепленных городов Иудеи, и взял их»[330]. Наступила очередь Иерусалима.
Из ветхозаветных версий лучше всего известна самая образная. Исайя предсказывает отчаявшемуся Езекии, что город будет спасен от нашествия, вслед за чем «вышел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот, все тела мертвые»[331]. Зафиксирована не оставляющая сомнений в своей реальности попытка ассирийцев вести пропаганду среди осажденных: так, один из ассирийских военачальников обратился к иерусалимцам на еврейском языке, чтобы убедить их в бесполезности сопротивления (несмотря на то что сановники Езекии просили его: «Говори рабам твоим по-арамейски, потому что мы понимаем, а не говори с нами по-иудейски, вслух народа, который на стене»{74}). Ассирийские надписи тоже свидетельствуют: армия вплотную подошла к Иерусалиму и тамошний царь «был, как птица в клетке». Но почему же город так и не был взят?
Классическая версия принимает библейское свидетельство, толкуя его таким образом, что в лагере осаждающих началась эпидемия. Этому есть смутное подтверждение в маловразумительном сообщении Геродота[332]. Дескать, как-то раз «пошел войной на Египет Санахариб, царь арабов и ассирийцев». Войско же египетское поссорилось с фараоном и воевать не желало. Однако египетский бог явился к фараону во сне и обещал заступиться. Тогда последний собрал с бору по сосенке ополчение и двинулся навстречу врагу. И вот «ночью на вражеский стан напали стаи полевых мышей и изгрызли их колчаны, луки и рукоятки щитов, так что на следующий день врагам пришлось безоружными бежать»{75}. Считается, что в данной легенде искажено известие об эпидемии чумы, обрушившейся на ассирийское войско. Иосиф Флавий почти ничего к этому прибавить не может, хотя, что любопытно, говорит о чуме немного скомканно{76}. Вообще, эпидемическое объяснение выглядит довольно неубедительно, особенно потому, что основные имперские силы к Иерусалиму даже не подступали, и Ветхий Завет об этом свидетельствует вполне определенно. Что же все-таки произошло? Хвастливые ассирийские надписи не проливают света на этот вопрос. Они подтверждают то, что известно и так: Иудея была полностью опустошена, а Иерусалим обложен, «выход из [городских] ворот», по выражению «Анналов» Синаххериба, был «запретным»{77}. А дальше?
Кое-что могут прояснить два неброских замечания библейского летописца. Первое, кажется, подтверждается археологическим открытием, сделанным в конце XIX в., когда недалеко от южного конца древнего иерусалимского водопровода была обнаружена надпись, описывающая окончание работы над его строительством. Речь идет о знаменитом водопроводе царя Езекии{78}, который отвел воду из Гихонского источника внутрь иерусалимской цитадели, также называемом Писанием «водопроводом верхнего пруда». То, что именно рядом с ним молодой Исайя встречает царя Ахаза, а через 33 года там же располагается и ассирийское войско{79}, наводит на мысль: события более поздние (и знаменитые) повлияли на изложение обстоятельств легендарного совещания между царем и пророком во время сиро-эфраимитской войны. Не потому ли так много внимания уделяется водопроводу, что он оказался одним из компонентов, спасших Иерусалим?
330
Ис. 36:1. Езекия готовил страну к осаде: укреплял городские стены, запасал продовольствие: «Никогда до этого иудейский царь не готовился к войне так энергично, с таким умением и с такими ресурсами»
331
Ис. 37:36. Эта версия находила живейший отклик в сердцах европейцев, измученных религиозными войнами XVI–XVII вв., свидетельством чего стала известная картина Рубенса. Позже, уже в эпоху наполеоновских войн, к данной версии обратился Байрон.
332
О неуважении к отцу истории речи нет. Просто напомним, что отнюдь не все его сообщения, особенно касающиеся древневосточных реалий, выдерживают историческую критику. Но место «Истории» в европейской культуре сомнению не подлежит.