…Вчитываюсь в строчки и не верю своим глазам. Как можно так поступать с взрослым человеком?! Запирать в четырех стенах, как провинившегося щенка. Неужели в восточных семьях нет уважения к человеческому достоинству? Закипаю. Если бы я знала телефон этой чертовой Бенал, позвонила бы сейчас же. Высказалась бы, не забыв употребить парочку «ласковых» словечек. Эта гарпия является бабушкой моего ребенка? Кошмар. Клянусь, мой сын не увидит ее…
Прижимаю письмо к лицу. Хочу уловить запах Озана. Я так тоскую по моему мальчику… К счастью, Озан приписал в конце письма номер мобильного Гюльшен. Слава Аллаху, теперь есть хоть какая-то связь. Обязательно созвонюсь с ней, встречусь — я должна увидеть любимого. Но каким образом?.. Не знаю, какой написать ответ. Не знаю, как написать. Предельно откровенно? Сейчас не время недоговаривать. Мы должны быть открыты друг перед другом… Я пишу письмо, перечитываю, рву… Пишу во второй раз, но выходит слишком грустно. Опять — в мусорное ведро… Напишу прямо, лаконично. Без увиливаний. Он должен узнать о моей беременности: будет во имя чего бороться. Или из-за чего бросить меня…
«…Я волновалась, любимый. Беспокоилась. В голову лезли всякие мысли. Главное, ты жив, здоров. Остальное преодолеем. Согласен?.. Озан, я была у врача. Я беременна. Ношу под сердцем твоего ребенка. Ношу под сердцем наше счастье… Не знаю, как отреагируешь, особенно после действий твоей матери. В любом случае знай, этот ребенок — продолжение той надежды, которую ты возродил во мне… Тебе восемнадцать. Это ранний возраст для отцовства. Я пойму, если ты меня оставишь, — скорее, заставлю себя понять. Я — нет, уже мы — любим тебя. Ждем… О беременности пока никто не знает. Скорее всего, на днях сообщу Гюльшен. Твои родители об этом не должны узнать — иначе ситуация усугубится… Жду письма. С нетерпением. Тоскую, люблю. Будь сильным ради меня. Пардон, ради нас. Троих…»
…Они будто одно целое. Хозяин и собака. У обоих — задумчивые карие глаза, подернутые влажной печалью. Передвигаются на расстоянии друг от друга: она опережает, он догоняет. Длинноухая псина носится по набережной, беспрестанно принюхиваясь. Хозяин поминутно выкрикивает: «Фу, Айдынлыг!» — по-русски, хотя сам похож на турка. Белокожий брюнет с темной щетиной, лет двадцать пять. Крупный, высокий. Айдынлыг не слушается — украдкой лижет мертвую чайку, пробует прихватить с собой… Подбежавший хозяин осторожно шлепает собаку свернутым «Сабахом»[200] по заду — та бросает чайку, спешит, виляя хвостом, навстречу новым приключениям.
У парня звонит мобильный, разговаривает на турецком. Произносит имя «Зейнеп» — сестра или невеста?..
Сегодня я пришла к Босфору рано утром. Оставила письмо на столе у консьержа, спрятала волосы под кепку и шагнула в свежий утренний воздух. Осень наступает: дует прохладный ветерок, в воздухе пахнет особенно — увядающим летом, и листья утрачивают сочно-зеленый цвет. Озан, как и я, обожает осень. Однако я встречаю ее на воле, а он — в золотой клетке. Несправедливость и страдание всегда идут рука об руку…
Босфор улыбается, увидев меня. По-дружески обнимает: «Не вешай нос. Лучше запасись терпением». — «Легко сказать, родной. Откуда же его взять?» Босфор поворачивается к тому самому парню с собакой: «Он когда-то говорил так же. Но все проходит. Даже то, что кажется вечным…» Теперь собака стоит рядом с хозяином, держит в зубах мячик и настойчиво заглядывает в глаза. Парень отказывается играть. Что-то строчит в блокноте. Щурится правым глазом. Курит — затягивается редко, но жадно.