Я с особым интересом наблюдал, как сгорали работы американских писателей, и тщательно засекал по часам время, за которое они в большинстве своем превращались из небрежно напечатанных книжек в незаметные горстки пепла. Было бы оскорбительно, если не рискованно, разглашать эти страшные тайны, поэтому ограничусь наблюдением, что не всегда книги превозносимого публикой автора столь же блистательно сгорали в костре. Мне особенно запомнилось, как чудесно горел тонкий сборник стихов Эллери Чаннинга, хотя, по правде сказать, отдельные места неприятно шипели и потрескивали. Относительно некоторых авторов, как американских, так и заграничных, я подметил любопытную особенность. Их произведения, весьма массивные по объему, вместо того чтобы вспыхнуть или хотя бы задымиться, внезапно таяли – а значит, состояли изо льда.
Если не сочтут нескромным упоминание моих книг, то должен признаться, что я высматривал их с отеческим интересом, но тщетно. Они, вероятно, обратились в дым при первом же соприкосновении с огнем, и в лучшем случае я могу лишь надеяться, что они добавили одну-две искорки к сверканию восхитительного вечера.
– Увы! Горе мне, горе! – стонал тучный господин в зеленых очках. – Мир мой полностью разрушен, и мне незачем больше существовать. У меня отняли дело всей жизни. Ни за что на свете теперь не раздобыть ни одной книги!
– Это книжный червь, – заметил стоящий рядом невозмутимый наблюдатель. – Один из тех, кто рождается, чтобы глодать мертвые мысли. Видите, его платье покрыто библиотечной пылью. Своего источника дум у него нет, и теперь, когда хранилища чужих идей исчезли, я и сам не знаю, что станется с этим беднягой. У вас не найдется для него слов утешения?
– Сударь мой, – сказал я доведенному до отчаяния книжному червю. – Разве природа не лучше книги? Разве сердце человеческое не глубже любой философской системы? Разве жизнь менее поучительна, нежели то, что мыслители прошлого отразили в своих максимах? Приободритесь же. Великая книга Времени все так же открыта перед нами, и если мы правильно ее прочтем, то она станет для нас вместилищем вечной истины.
– Ах, мои книги, книги, мои драгоценные бумажные книги! – повторял отчаявшийся книжный червь – Моя реальность заключалась в переплетенном томе, а теперь мне не оставили даже захудалой брошюры!
И вправду, теперь в пылающую кучу сыпали то, что осталось от литературы всех веков: целую тучу брошюр, выпущенных типографиями Нового Света. Пламя также поглотило их в мгновение ока, и впервые со времен Кадма из Милета[101] человечество избавилось от буквенной чумы, что предоставило писателям будущих поколений завидное поле деятельности.
– Ну-с, что-нибудь еще осталось сделать? – забеспокоился я. – Разве что поджечь саму землю, а потом прыгнуть в бездонное пространство. Думаю, что дальше реформы продолжать нельзя.
– Вы глубоко заблуждаетесь, друг мой, – ответил наблюдатель. – Поверьте, костру нельзя позволить погаснуть без добавления того, что поразит всех присутствующих.
Тем не менее рвение собравшихся поутихло на время, в течение которого лидеры реформаторов раздумывали, что делать дальше. Между тем философ швырнул в пламя свою теорию, что стало наиболее примечательной жертвой из всех дотоле принесенных. Однако костер не прибавил в силе. Некоторые неутомимые и нетерпеливые, не желая передохнуть даже мгновение, стали собирать сухую листву и хворост, затем бросать их в огонь, который вознесся выше прежнего. Но это была всего лишь интерлюдия.
– А вот и свежее топливо, о котором я говорил, – сказал мой спутник.
К моему изумлению, приближавшиеся к освободившемуся у огромного костра месту несли стихари и другие предметы облачения священников, митры, посохи, беспорядочно сложенную католическую и протестантскую церковную утварь, похоже, предназначенную для совершения богослужений. Кресты со шпилей древних соборов сваливались в кучу без малейшего сожаления, словно многие столетия не взирали на них как на священнейшие из символов. Купели, в которых крестили младенцев, священные сосуды, влагой которых новорожденные приобщаются к благодати, также подвергались уничтожению. Возможно, трогательнее всего мне было видеть среди этих останков церковного убранства обломки скромных престолов и незатейливых кафедр, вынесенных, как я узнал, из молитвенных собраний Новой Англии. Этим простым домам следовало бы разрешить оставить те нехитрые священные предметы, которые поместили туда пуританские отцы-основатели, пусть даже огромный собор Святого Петра отправил в этот ужасный жертвенный огонь все свое убранство. Однако я чувствовал, что это лишь внешние атрибуты религии, от которых можно безболезненно избавиться, постигнув их глубинный духовный смысл.
101
Кадм из Милета – один из древнейших греческих историков, почитался в древности как родоначальник литературной прозы.