– Что-то я не вижу, – заметил я, – шкуры животного, которое заслуживает самого пристального внимания натуралиста, – крылатого коня Пегаса.
– А он пока жив, – объяснил знаток, – но его так заездили нынешние юные джентльмены, коим несть числа, что я надеюсь скоро заполучить его шкуру и остов в свое собрание.
И мы перешли в другую музейную нишу, с множеством чучел птиц. Они были отлично размещены – одни сидели на ветках деревьев, другие – на гнездах, третьи же были так искусно подвешены на проволоке, будто бы парили в воздухе, и среди них белый голубь с увядшей масличной веткой в клюве.
– Уж не тот ли это голубь, – спросил я, – который принес весть мира и надежды измученным бедствиями невольникам Ковчега?
– Тот самый, – подтвердил мой спутник.
– А этот ворон, должно быть, из тех, что кормили пророка Илию в пустыне.
– Этот ворон? Нет, – сказал знаток, – это не старая птица. Его хозяином был некто Барнаби Радж[14], и многим казалось, что это траурное оперение скрывает самого дьявола. Но бедный Хват в последний раз вытянул жребий, и притом смертный. А под видом вот этого ворона, едва ли менее примечательного, душа короля Георга Первого навещала его возлюбленную, герцогиню Кендалл.
Затем провожатый указал мне сову Минервы и стервятника, терзавшего печень Прометея; потом – священного египетского ибиса и одну из стимфалид, которых Геракл подстрелил, совершая свой шестой подвиг. На том же насесте пребывали жаворонок Шелли, дикая утка Брайанта[15] и голубок с колокольни Старой Южной церкви (чучельник Н. П. Уиллис[16]). Не без содрогания увидел я Кольриджева альбатроса, пронзенного стрелой Старого Морехода[17]. Рядом с этим крылатым отродьем сумрачной поэзии восседал серый гусь совершенно обычного вида.
– Чучело гуся не такая уж редкость, – заметил я. – Зачем вам в музее такой экспонат?
– Этот гусь из тех, гоготанье которых спасло римский Капитолий, – пояснил знаток. – Бесчисленные гуси галдели и шипели до них и после них, но лишь эти догалделись до бессмертия.
В этом отделении музея больше не было ничего достопримечательного, если не считать попугая Робинзона Крузо, подлинного феникса, безногой райской птицы и великолепного павлина, предположительно того самого, в которого однажды вселялась душа Пифагора. Так что я перешел к следующей нише, стеллажи которой содержали набор самых разных диковинок, какими обычно изобилуют подобные заведения. Первым делом мое внимание среди прочего привлек какой-то необыкновенный колпак – похоже, не шерстяной, не коленкоровый и не полотняный.
– Это колпак чародея? – спросил я.
– Нет, – ответил знаток, – это всего лишь асбестовый головной убор доктора Франклина. Но вот этот, может статься, вам больше понравится. Это волшебная шапка Фортунатуса[18]. Может, примерите?
– Ни за что, – ответил я, отстраняя ее. – Дни безудержных вожделений у меня давно позади. Я не желаю ничего, помимо заурядных даров Провидения.
– Так, стало быть, – отозвался знаток, – у вас не будет искушения потереть эту лампу?
С такими словами он снял с полки старинную медную лампу, некогда изукрашенную прелюбопытной резьбой, но позеленевшую настолько, что ярь почти съела узор.
– Тысячу лет назад, – сказал он, – джинн, покорный этой лампе, за одну ночь воздвигнул дворец для Аладдина. Под силу это ему и сейчас, так что тот, кто потрет лампу, волен пожелать себе дворец или коттедж.
– Коттедж я бы, пожалуй, и пожелал, – откликнулся я, – но основание у него должно быть прочное и надежное, не мечтания и не вымыслы. Мне стали желанны действительность и достоверность.
Мой провожатый показал мне затем магический жезл Просперо, разломанный на три части рукой своего могучего владельца. На той же полке лежало золотое кольцо древнего царя Гига: надень его – и станешь невидимкой. На другой стене ниши висело высокое зеркало в эбеновой раме, занавешенное багряным шелком, из-под которого сквозил серебряный блеск.
18
Фортунатус – герой средневековой легенды, обладатель злополучной волшебной шапки, персонаж ряда произведений европейской литературы XVI–XIX вв.