– О, пожалуйста, давайте распакуем его! – воскликнул я. – Вот уж много лет я горю желанием узнать, что там такое.
– Поищите у себя на совести и в памяти, – посоветовал знаток. – Там найдется подробная опись содержимого этого тюка.
Тут возразить было нечего, и, окинув тюк печальным взором, я проследовал далее. Коллекция старого платья, развешанного по крючкам, заслуживала некоторого внимания, особенно туника Несса[57], мантия Цезаря, многоцветный плащ Иосифа, не то сутана, не то риза, брейского викария[58], пунцовые бриджи президента Джефферсона, красный байковый архалук Джона Рэндолфа[59], поистине бесцветные подштанники Истого Джентльмена и лохмотья «засаленного оборванца»[60]. Глубокое почтение внушила мне шляпа Джорджа Фокса[61], реликвия самого, быть может, подлинного апостола, какой явился на землю за последние восемнадцать столетий.
Взгляд мой упал на старинные ножницы, и я было счел их за снасть какого-то знаменитого портного, но знаток ручался головой, что это инструмент мойры Атропос. Еще он показал мне испорченные песочные часы, которые выбросил на свалку дед Хронос, а также седую прядь этого старого джентльмена, искусно вправленную в медальон. В часах осталась щепоть песчинок, числом равных летам кумской Сивиллы. Кажется, в той же нише я видел чернильницу, которой Лютер запустил в дьявола, и кольцо, которое приговоренный к смерти Эссекс вернул королеве Елизавете[62]. Там же было стальное перо в запекшейся крови – то самое, которым Фауст перечеркнул свое спасение.
Знаток отворил дверь боковой каморки и показал мне горящий светильник и три других, незажженных: два фонаря, один из которых принадлежал Диогену, другой – Гаю Фоксу[63], и лампаду, огонь которой Геро доверяла веянию полуночного ветерка на высокой башне Абидоса.
– Смотрите! – сказал знаток, изо всей силы дунув на зажженный светильник.
Пламя задрожало и метнулось в сторону, однако удержалось на фитиле и затем разгорелось с прежней яркостью.
– Это негасимая лампада из гробницы Карла Великого, – сообщил мой провожатый. – Она была зажжена тысячу лет назад.
– Какая нелепость, зачем возжигать светильники в гробницах? – воскликнул я. – Нам должно созерцать мертвых в небесном озаренье. Но что это за лохань с раскаленными угольями?
– А это, – ответствовал знаток, – тот самый огонь, который Прометей похитил с небес. Всмотритесь в него – увидите еще кое-что любопытное.
Я вгляделся в огонь – прообраз и первоисточник всякого душевного пыла – и посреди пламени увидел – о диво! – малую ящерку, неистово пляшущую в жаркой сердцевине. Это была саламандра.
– Что за кощунство! – воскликнул я с несказанным отвращением. – Неужто это эфирное пламя пригодно лишь затем, чтобы холить мерзкое пресмыкающееся? И правда, ведь есть же люди, которые растрачивают священный огонь своей души на гнусные и низменные цели!
Знаток на это не ответил, отделавшись сухим смешком и заверением, что именно эту саламандру видел Бенвенуто Челлини в очаге отчего дома. И стал показывать мне прочие диковинки, ибо в этой каморке, по-видимому, хранились самые ценные экспонаты его собранья.
– Вот это, – сказал он, – Большой Карбункул Белых гор.
Я не без любопытства разглядывал этот громадный камень, отыскать который мне так мечталось в моей пылкой юности. Возможно, тогда он сверкал для меня ярче, нежели теперь; во всяком случае, нынешнее его сверкание ненадолго отвлекло меня от дальнейшего осмотра музея. Знаток показал на хрусталину, висевшую у стены на золотой цепочке:
– Это философский камень.
– А эликсир жизни, при нем обычно состоящий, у вас тоже есть? – спросил я.
– А как же – им полна эта вот урна. Глоток эликсира вас освежит. Вот кубок Гебы – пейте на здоровье!
Сердце мое затрепетало при мысли о столь живительном глотке, ибо я в нем, и то сказать, весьма нуждался после долгого странствия пыльной дорогой жизни. Но я помедлил – то ли из-за какого-то особого блеска в глазах знатока, то ли оттого, что драгоценнейшая жидкость содержалась в античной погребальной урне. Затем нахлынули мысли, в лучшие и более ясные часы моей жизни укреплявшие во мне сознание, что смерть – тот истинный друг, которому в свое время даже счастливейший человек с отрадой раскроет объятия.
– Нет, я не хочу земного бессмертия, – сказал я. – Слишком долгая жизнь на земле духовно омертвляет. Искра вышнего огня гаснет в материальном, чувственном мире. В нас есть частица небес, и в урочный срок надо вернуть ее небесной отчизне, иначе она сгниет и сгинет. Я не притронусь к этому напитку. Недаром он у вас хранится в погребальной урне: он порождает смерть, заслоненную призрачной жизнью.
59
Рэндолф Джон (1773–1833) – американский политический деятель, известный крайностями во взглядах и эксцентричностью в одежде.
63
Гай Фокс (1570–1606) – главарь «Порохового заговора» 5 ноября 1605 г., покушавшийся взорвать парламент и убить короля.