И тут меня чуть не хватил удар — над краем тележки неожиданно появилось мертвенно-бледное лицо. Парализованные страхом, мы неотрывно смотрели друг на друга. Потом я вытащил из кармана пистолет. Тот человек застонал и зажмурился.
— Jetzt ist alles aus![36]
— Что за чертовщина — ты немец?
Я в изумлении опустил оружие, и затем появился еще один человек.
Они бежали из лагеря военнопленных километрах в полутораста севернее Алатыря. Сперва их было четверо; но один сорвался и угодил под колеса, другой спрыгнул прямо в руки троих русских. К счастью, обыскивать платформу русские не стали.
Мы изучили мою карту и поняли, что когда доедем до Саратова, нужно будет покинуть этот состав, чтобы он не увез нас к Каспийскому морю. Решили, что лучше всего будет держать путь к северо-западу от Сталинграда, где, по словам моих спутников, находились наши войска. Они попали в плен четыре с лишним месяца назад под Майкопом, и с тех пор немцы значительно продвинулись к Волге.
Доехав до Саратова, мы слезли посмотреть, нет ли другого поезда, на который можно забраться, если наш пойдет не в том направлении. Обнаружили штабель ящиков сырой рыбы, вскрыли один и наелись досыта. Сырая рыба очень вкусная, если основательно проголодаться. Пара кошек доела наши объедки и три рыбины, которые мы не осилили. Потом мы пошли обратно к своему поезду. Его там уже не было, но мы нашли другой и, поскольку там были грузовики и боеприпасы, поняли, что он идет в нужном нам направлении — к фронту.
И тут я впервые осознал, что возвращаюсь обратно на фронт. До сих пор я не задумывался, что делаю, но теперь при виде ящиков с патронами у меня открылись глаза. Опять ко всему этому! Раньше я думал только о том, чтобы выбраться из России, Советский Союз был опасным местом для меня. Но если я стремлюсь сохранить жизнь, стоит ли возвращаться на фронт? Быть в авангарде всех атак и в арьергарде всех отступлений? Этот парадокс был гнетущим. Почему жизнь так бессмысленна? Не проще ли всего сразу пустить пулю в лоб? Странно, необъяснимо, но в ту минуту я был подавлен сильнее, чем когда возвращался из проведенного с Урсулой отпуска. Возможно, наш брак и мой отпуск составили приятный, завершенный период; он давал мне утешающее сознание, что если я не получу больше ничего от жизни, у меня есть это. А в Советском Союзе у меня не было ничего внутренне завершенного. Я совершил по нему большое путешествие одиноким беглецом — правда, часто получал помощь, — и эта громадная страна показала мне среди всех моих личных страданий, как велик мир, как он красочен, как богат и полон авантюрных возможностей. Я видел нечто гораздо большего масштаба, чем маленькая, окруженная и удушаемая Германия. Я встретил женщину, словно бы сошедшую со златотканого ковра «Тысяча и одной ночи». Она, не колеблясь, дала мне то, что имела, и я знал, что всегда мог бы приходить снова и снова и всегда получать, что ей никогда не будет достаточно. Но я больше не приду; мы никогда уже не найдем друг друга. Громадная страна закрывала за мной свои огромные двери после моего краткого визита. Я испытывал дикое желание повернуть обратно, возвратиться к жизни на вулкане, найти снова мою принцессу и завершить это приключение.
Было глупо не сделать этого. Было бы безумием это сделать; но было глупо и повернуться лицом к дому, к странной «безопасности» танка на передовой. Правда, условия жизни в Советском Союзе для такого, как я, были нечеловеческими, но такими они были и в танке, притом бессмысленными — без далеких, манящих гор, к подножию которых можно добираться с трудом, снося голод и жажду, а затем взобраться на вершину. Я возвращался туда, где мои руки не найдут ничего, кроме снарядов, а те не годятся для игры. Когда касаешься пальцем снарядного кончика, ничего не происходит.
Мы взяли ящик рыбы и, когда поезд тронулся, легли спать под грузовиками. На другой день полил нескончаемый дождь, но мы оставались сухими под брезентом, и так ехали, ели свою рыбу, вяло разговаривали. Мои спутники оказались очень скучными людьми. Они были нацистами и верили, что мы побеждаем. Что можем нанести поражение такой громадной стране. Одного звали Юргенс, другого Бертрам.
В Уварово, восточнее Дона, поезд остановился и не должен был идти дальше. Выйдя за город, мы изучили свою карту и решили, что находимся примерно в трехстах километрах к востоку от Воронежа. Требовалось пройти километров сто на юг, чтобы иметь надежду найти немцев на западной стороне Дона; мы знали, что севернее Воронежа русские находятся на обоих берегах и контролируют все мосты и броды.