— Знаешь, — заметил Иган после паузы, — великий лорд Байрон терпеть не мог смотреть, как ест женщина. Ему нравилось думать, что прекрасный пол — создание божественное, а потому не нуждается в животной пище. Если женщина все-таки настаивала на том, чтобы присоединиться к нему за столом, он не позволял ей съесть больше, чем крохотную порцию салата из лобстера, запив глотком шампанского.
Мэй положила на стол вилку и нож:
— Что ж, значит, я просто не стала бы встречаться с лордом Байроном. Кто дал мужчинам право устанавливать такие правила? — Она переключилась на terrine de foie gras[47].
Иган заговорщически подмигнул Моррисону. Моррисон чувствовал, что его соперник серьезно рискует. Но его это не разочаровало.
— Мужчины всегда устанавливают правила, — бодро и уверенно произнес Иган. — Так устроен мир.
Мэй отложила свой тост на тарелку:
— Только не мой мир. И я так думаю, что мужчины предпочитают, чтобы женщины клевали, как птички, потому что им так легче удерживать их в золотых клетках. На дворе 1904 год — двадцатый век, — и я, например, не желаю быть запертой в клетке. Кем бы то ни было. — Она промокнула губы салфеткой и сладко улыбнулась. — Если вы двое этого еще не заметили. О, и прежде чем кто-нибудь из вас снова захочет меня спросить, признаюсь, что я и сама не знаю, чей это был ребенок. И да, мне очень жаль, что так получилось. Больше, чем вы думаете. На самом деле будет лучше, если я вообще не выйду замуж. И не потому, что я не люблю никого из вас. Я люблю вас обоих. Но я не думаю, что институт брака — это для меня. Как вы оба знаете, через несколько дней я уезжаю в Америку. Ну а теперь, кто из вас потребует меня на завтра, а кто на послезавтра? Сегодня я буду занята корреспондентом Джоном Фоксом-младшим, с которым познакомилась на днях, когда гуляла по берегу залива Миссисипи.
Современная дуэль, в которой победила женщина.
Глава, в которой Лайонел Джеймс снимается с якоря, Моррисон и мисс Франклин попадают в плывущий мир и мы узнаем, чем же заканчивается любовь мужчины к женщине
— Мачта, укрытие, газовый двигатель, динамо-машина, шестьдесят фунтов какой-то арматуры… — Моррисон оторвался от списка, который вручил ему Джеймс, и покачал головой: — Да тут целый инвентарь.
Джеймс рубанул рукой воздух:
— Продавай все.
— А беспроводную станцию в Вэйхайвэе?
— Ее демонтируют. «Додвеллз», чартерный агент в Шанхае, организует ее возврат в Америку для нужд местных операторов. Пожалуйста, проследи, чтобы им хватило денег на отправку до Нью-Йорка. Можешь снять с моего банковского счета в Шанхае. Я сам займусь расторжением аренды на «Хаймун». Больше не могу терять ни минуты. По крайней мере, японцы сдержали обещание и разрешили мне ехать на фронт. Боюсь, что, пока кто-то из корреспондентов доберется до Порт-Артура, его жители уже будут говорить по-японски. Если я отправлюсь немедленно, то смогу застать хотя бы падение Ляояня.
Мужчины прогуливались по внешнему берегу рва вокруг токийского отеля «Империал Пэлас». День был хмурый, воздух удушливый. Моррисон достал из кармана носовой платок и вытер пот со лба. Это был платок Мэй, тот самый, который она тайком подарила ему на прощание еще тогда, на заставе Шаньхайгуань. Запах ее духов давно выветрился. Он промокнул лоб и сунул платок обратно в карман.
— У меня до сих пор из головы не идет последняя телеграмма Белла.
— Да, сурово, — согласился Моррисон.
Редактор написал им, что японский коллега в Лондоне задал ему вопрос, правда ли, что все корреспонденты «Таймс» умерли, — что-то от них давно ничего не слышно.
— Как будто он не знает, что мы не сидим сложа руки! Я в ярости от такого оскорбления.
— Да, шутка жестокая, — согласился Моррисон, потому что его она тоже задела. На что были потрачены все эти месяцы?
— Ты остаешься здесь?
— Нет, вернусь в Китай. Блант прикрывал меня все это время — и заслуживает отдыха. В любом случае, я уверен, что буду гораздо полезнее в Пекине. Когда ты едешь?
— Сегодня вечером. А ты?
— Через два дня. — Они пожали друг другу руки. — Ты достойно сражался, — сказал Моррисон. — И ты действительно стремился совершить революцию в своем деле. Но против тебя были и японский генералитет, и британский министр, весь журналистский корпус, включая нашего дорогого Бринкли, и даже иностранный департамент «Таймс». Я предлагаю тебе примириться со Всевышним, потому что, если и Он отвернется от тебя, ты будешь навеки проклят.