И тут его озарило. Какой же он идиот, болван, тупица… Молино был прав. Она будет вести себя, как привыкла, пока он не предпримет решительных действий. Ни одна женщина не является terra nullius[31], а уж карта Мэй хорошо прорисована. И требовался мужчина, достаточно решительный, чтобы не только исследовать эту землю, но и завоевать ее. Очевидность этой истины пронзила его острой болью. Да, возможно, Мэй и была центром мужского внимания на скачках, но ведь ушла она не с кем-то, а именно с ним.
Он спрыгнул с кровати и сел за письмо. Ему нужно было многое сказать ей, а она должна была это услышать. Речь шла о будущем счастье, стабильности и безопасности, в чем они оба нуждались. Нуждались или хотели? Он скомкал лист и принялся писать заново. Было еще несколько неудачных попыток, но наконец, как ему показалось, он нашел правильные слова.
Он вернулся в постель и провалился в тревожный сон. Ему снились лорд Бредон и заимствованная посуда.
Глава, в которой Моррисон находит золотую жилу и торгуется за мир, процветание, долголетие, счастье и здоровье
Благодаря умным вложениям у Моррисона за душой был некоторый капитал. Когда он был с парижской гризеткой Ноэль, Пепитой и своим калькуттским ангелом Мэри, его финансы, хотя и скудные, вполне соответствовали ожиданиям любовниц, если не превосходили их. Богатство Мэй и ее расточительность в тратах ставили его в весьма затруднительное положение. «Тем и хороши наследницы, — сказал однажды Дюма, — что они могут сами себя содержать». Возможно, в долгосрочной перспективе так оно и было. Но, если речь шла о том, чтобы действовать сейчас и немедленно, требовался определенный уровень достатка.
Он отослал письмо с Куаном, а сам отправился в банк.
— Одна тысяча?
— Да. — Моррисон сделал глубокий вдох и обратился к крепкому молодому брокеру. — Одна тысяча фунтов. — Он сидел и кожаном кресле в отделанном темными панелями кабинете на финансовой улице Шанхая. Трудно было даже озвучить такую сумму. Казалось, будто слова кто-то выскребает из его горла. Перед ним на столе лежала пачка документов.
Брокер, Флэтайр, подался вперед и заговорщически понизил голос:
— Корейские золотые рудники, доктор Моррисон, — очень надежное вложение капитала. — Его глаза сверкнули, когда Моррисон достал из портфеля тысячу фунтов банкнотами и выложил их на стол.
— Вы не пожалеете. — Флэтайр улыбнулся, чем-то напомнив кита.
— Я надеюсь, — ответил Моррисон, мысленно рисуя картину, как Флэтайр заглатывает деньги, словно планктон, и уплывает в море навсегда. Я не могу себе позволить зависеть от первобытных инстинктов. Ему вдруг вспомнился отец — высокий, худой школьный учитель, гордо вышагивающий по кампусу колледжа в Джилонге в перепачканном мелом пиджаке с заплатами на прохудившихся локтях рукавов. Для его отца сумма в тысячу фунтов показалась бы целым состоянием. Мысли масштабно, приказал он себе. И, обмакнув личную печать в пропитанную красными чернилами подушечку, скрепил свою подпись на бумаге. Думай как мужчина, который берет в жены богатую наследницу.
— Можете не сомневаться, доктор Моррисон. — Брокер шустро, как крупье, собрал со стола бумаги. — Как только японцы закрепят свое господство над полуостровом, стоимость ваших акций возрастет до двух с половиной тысяч. Война принесет свои дивиденды тем, кто правильно вложился. Вы приняли мудрое решение.
Пожав руку брокеру, Моррисон, с контрактом в кармане, бодрым шагом вышел на набережную Бунда, полный решимости и радужных надежд.
— Пошли, Куан, — сказал он. — Нас ждет шопинг. Я, конечно, не Уилли Вандербильт-младший, но тоже не лыком шит.
Куан устремил на него вопросительный взгляд.
— Не обращай внимания.
В китайской ювелирной лавке он выбрал золотой браслет с подвесками, символизирующими Мир, Процветание, Долголетие, Счастье и Здоровье — все, что он смело надеялся разделить с Мэй. Перед глазами возникло видение, будто он пожимает руку ее богатому и влиятельному отцу. Для него было облегчением узнать, что сенатор Перкинс, в свои шестьдесят пять, был на двадцать три года старше его. Будь разница в возрасте не такой значительной, он, пожалуй, чувствовал бы себя неловко. Стартовая цена браслета составляла семьдесят пять мексиканских долларов, но с помощью Куана ему удалось сбить ее до пятидесяти восьми, хотя и эта сумма казалась вопиющей, пока он не напомнил себе о том, что вещица стоит каждого потраченного на нее мексиканского цента.
Приятно было чувствовать себя таким решительным. Он отправился в Шанхайский клуб, где бывший военный атташе, обезьяна О’Кииф, переживающий трудные времена и частенько зависающий в баре, кинулся к нему с пьяными скорбными объятиями.