– Тент процент офф, и я все беру.
– А экспертиза? – слабо удивился Моня.
– Я и без этого ученого клоуна знаю, что есть у Нобелей и сколько это стоит…
Они сели за дальним концом стола. Официанты ловко расставили перед ними блюдца с пахлавой и разлили горячий чай.
Голова Мони непроизвольно поворачивалась в сторону бонны, лицо которой постепенно наливалось краской.
– Хамсы[8], посидели и хватит, – хлопнув в ладоши, по-азербайджански повелительно воскликнул отец семейства. – Идите играть, рисовать, танцевать… Учитесь, одним словом…
Дети гуськом вышли из беседки. Трехлетка держал за руку пунцовую бонну.
– Давай, Моисей, о деле. Как Нобель будет расставаться со своими промыслами? Уверен, что у него есть какой-то план. Кстати, где он сейчас?
– В Кисловодске, снял дачу, лечится нарзаном…
– С этой революцией нервы совсем плохие стали. То убегаем, то прибегаем. То мой дом реквизировали, то обратно возвращают. «Гаджи-ага, вы национальная опора», – проблеял, передразнивая власти, Тагиев.
– Каждый месяц мы открыто будем передавать вам в договорное управление по одной из шести заявленных частей «Товарищества Нобелей». Одновременно с первым пакетом ваш уполномоченный должен подписать с представителями Нобеля в Стокгольме секретный договор о продаже. После того как деньги поступят на счет в Коммерцбанке, переходим к следующему разделу…
– Панику одновременно с передачей не хотите устраивать?
– Естественно. Объясняем привлечение вашей компании сложностями управления, поскольку семья возвращается в Европу…
– Скажи честно, какую вы предусмотрели премию покупателю?
– В случае успешной продажи первых пяти частей шестая – недвижимость – передается через год и бесплатно.
– Чох яхши[9], по рукам! И еще три процента скидки за знакомство с англичанкой.
На тенистой улице, куда Моня в прошлом году приезжал к нефтепромышленнику Тагиеву, дул уже майский веселый ветер, который бакинцы называют «моряна». Он раздувал по ней, прежде идеально чистой, летящий мусор.
Спустя восемь месяцев у того же особняка стоял тот же автомобиль, с таким же конным конвоем, только мраморные львы исчезли, а всадники были не в папахах, а в буденовках и расстегнутых шинелях с синими разворотами. Но их взгляды, брошенные на Моню, ничем не отличались от презрения прежнего конвоя.
Правда, прошлой осенью Моня вошел в особняк сам, а теперь его вели две безликие особы в черных кожаных фуражках и черных куртках.
Новым было то, что при входе в особняк висела наскоро сделанная табличка «АзербГубЧК».
Впрочем, и франта-секретаря Моня тоже встретил. Его, окровавленного, тащили за ноги вниз по лестнице такие же безликие. Невидящим взглядом бывший выпускник Сорбонны посмотрел на Моню. Все его силы уходили на то, чтобы подложить под ухо руки – чтобы голова не билась о мраморные ступеньки, на которых уже не было ковровых дорожек.
В знакомом кабинете за столом магната сидел молодой человек в студенческой тужурке. Не здороваясь, не поднимая головы, он читал лежащие перед ним бумаги. Моню посадили напротив него в то же кресло, в котором он сидел почти год назад, но на несколько метров отодвинутое от стола. Безликие встали рядом по обе стороны.
Следователь ГубЧК, кем, по-видимому, являлся бывший студент, снял очки и, глядя мимо Мони, брезгливо сказал:
– Гражданин Левинсон, у нас нет времени вести протокол и вообще заниматься буржуазным судопроизводством. У вас, как у каждого еврея, есть два выхода. Или вы сейчас мне рассказываете, где деньги Нобелей, которые вы прикарманили, или добро пожаловать, как говорится, к генералу Духонину…
Для убедительности «студент» положил на стол маузер, повернув его дуло в сторону кресла напротив.
– Нет, нет у меня никаких денег. Я всю дорогу об этом твердил вашим товарищам, – всплеснул руками Моня. – Меня чужое добро не привлекает, – и осекся, потому что намек получился слишком явным.
У следователя резко стала подергиваться щека – явно следствие недавней контузии. Он даже стал заикаться.
– Д-до з-завтра подумай, сука! Н-не в-вспомнишь, я сам тебе утром п-пущу п-пулю в лоб. Уведите!
Безликие вытащили обмякшего Моню из кресла.
Теперь, когда его развернули к двери, он увидел, что в углу сидит в такой же кожанке Фима. Когда Моню провели мимо него, Фима, скрипя курткой, поднялся с кресла и, разминаясь, направился к «студенту».
– Что вы про все это думаете, товарищ Дювалье? – спросил следователь у Фимы.