Моня вздохнул.
– Горбатого могила исправит. А насчет вашей власти, так это же не за год, не за два. И царь вам наследство неплохое оставил. Кстати, паспорт ты мне так и не вернул.
– Зачем он тебе?
Моня вздохнул еще печальнее.
– Потому что он мой. А что это за дамы?
– Самые красивые женщины России. Черненькая – это Мария Закревская, сейчас она баронесса Будберг. Деньги из старика качает. Та, что с прямой спиной, Мария Андреева, прима Художественного театра, а с золотой косой вокруг головы – мама Максима, Екатерина Пешкова…
– И он со всеми ними?!
– А что тут такого? По очереди.
– Старик ведь уже.
– Посмотрим, что с тобой будет в пятьдесят шесть… Был бы я писателем, я б еще негритянку добавил. Как ты думаешь, Моня, у них все так же, как и у наших?
– У евреек?
– Моня! У черных.
– Не знаю, наверное, так же.
Солнце уже почти скрылось в море, успев покрасить облака над ним во все оттенки красно-оранжевого.
– Ты, Фима, не вернешь старика в Совдепию.
– Деньги кончатся, сам прилетит. Буревестник. Тех, что ты должен выцарапать, надолго не хватит. А трех теток содержать, думаешь, легко…
– Не знаю, не пробовал. Ты отсюда в Баку?
– Может быть. Еще не решил.
– Что, приказа не получил?
– Моня, что ты, как старый еврей, лезешь во все дырки? Получил – не получил…
– А нас с Анной отпустил по чьему приказу?
– Фрессе[11], – остановил друга Фима. – Встретились, и ладно.
И он неуклюже обнял Моню. В это время вечер погас.
Эпизод 7
Июль 1925 года
Нью-Йорк. Бруклин
Моня стоял за прилавком красной тележки на велосипедных колесах между 42-й улицей и Парк-авеню. Он продавал хот-доги. Взяв у покупателя пятицентовую монету, Моня ловко начал укладывать сосиску в разрезанную булку. Перед тем как сунуть ее в бумажный пакет, привычно спросил:
– Кетчуп, горчица, пикули?
– Горчицу, – ответил покупатель. Голос привлек внимание продавца. Моня поднял глаза:
– Фимка!
Перед ним стоял джентльмен с усиками а-ля Валентино, в мягкой соломенной шляпе с большими полями, в шелковом летнем костюме.
– Ефим! Баба-заде!
– Чего орешь! Ну я. И что? Во-первых, я женился, и теперь я мистер Адамс, Джон Фостер Адамс. Во-вторых… – Фима задумался, что во-вторых, и через паузу просто скомандовал: – Закрывай свою лавочку.
Моня покатил тележку вниз по 42-й, чтобы пристроить ее под мостом, ведущим на Гранд Сентрал. Он рассказывал старому другу:
– Представляешь, бросил работу во Франции, перебрался сюда по просьбе Алексея Максимовича, а Горький вышел из моды. Здесь его никто не печатает. Поэтому никаких агентских процентов, о чем договаривались в Италии, я не имею…
– Да, – резюмировал Фима, – скурвился у них пролетариат. Подался в тред-юнионы. В галстуках профсоюзные боссы ходят. Твари продажные. – Фима сплюнул и попал точно в глаз лисицы на манто проходящей дамы. – Все здесь в буржуи метят.
– Какие буржуи, Фима, опомнись, у них скоро дикий кризис начнется, по моим подсчетам.
– А что с теми, старыми гонорарами, из-за которых ты приезжал в Сорренто? – Фима, казалось, не обратил внимания на прогноз Мони.
– Суды я выиграл. Но полагающуюся мне премию Алексей Максимович прислать не удосужился. На телеграммы не отвечал. Наверное, они до него не доходили…
– Короче, сидишь без копейки!
– На жизнь я зарабатываю, Анна дома шитьем занимается. Выкручиваемся.
– А тележка откуда?
– Фима, у меня в Бруклине чудесный сосед. Итальянец. Точнее, сицилиец. Вито Корлеоне. Просто русская душа. Деньги может запросто одолжить. Купил мне тележку, так что мы компаньоны, а Анне швейную машинку в долг приобрел…
– Тоже компаньоны?
– Всего десять процентов от заказов. Его жена – подруга Анны, поэтому с клиентурой все нормально. Ты же знаешь, у евреев свои портные, так что мы обшиваем итальянцев…
Фима остановил свистом такси.
Моня назвал адрес.
Yellow car, переехав Бруклинский мост, остановился на оживленной улице. Фима, выйдя наружу и подойдя к шоферу, расплатился. Огляделся. Перед ним на ступеньках лестницы, ведущей к входным дверям обшарпанного трехэтажного дома с полуподвалом, играли в детское домино с картинками парочка четырехлеток: белобрысый и чернявый.
– Хай, Сони, – поприветствовал одного из игроков Моня, который с трудом вылез из такси с огромными бумажными пакетами в обеих руках. Он не с первой попытки сумел ногой закрыть дверцу машины.
– Бонджорно, Майкл, – отозвался смуглый, не поднимая головы от деревянной змеи на ступеньке.