Задумалась, неуверенно поглядела на черный телефон.
– Знаешь, Лейхтвейс, поскольку на земле командир я, вот тебе приказ. Иди в свою комнату и сиди там, пока не позову. И не высовывайся, ясно?
Он едва не спросил, зачем, но вовремя прикусил язык. Приказ – есть приказ. Но все-таки не удержался.
– А-а… А что мне там делать?
– Да что хочешь! – внезапно окрысилась Неле. – Хоть стихи пиши!.. Точно! Напиши про Сталина, можно по-русски. Приказ ясен?
И вновь взглянула на телефон.
Лейхтвейс решил не спорить. Стихи, так стихи. Про Сталина, так про Сталина.
Дверь закрыл, присел на койку. К тому, что за дверью, решил не прислушиваться. Не его дело. Достал чистый блокнот, обычный, не шифровальный. Стихи? Тоже мне задача! Берешь и пишешь. Вот моя деревня; вот мой дом родной…
…Свой сон помнил и уже не раз вспоминал, жалея, что не может поспорить с самим собой – с тем, кто был в небе. Измена? Джудекка, где предателей вмораживают в лед? Какая чушь! Он борется не с Россией, даже не с революцией, за которую воевал отец, а с тем, кто ее предал, с Термидором, с Чингисханом при телефонном аппарате. Хоть с чертом – но против Сталина! Оправданий не нужно, он сам себя давно оправдал. Его использует Абвер? Пусть так думают на улице Тирпиц-Уфер! Нет, все наоборот! Миллионы в СССР ненавидят Сталина, но не могут даже слова сказать, а он, Николай Таубе, уже подобрался к самой сталинской глотке. Пять машин? «Паккард» от президента? Прожектора на все небо? Джугашвили из Гори себя уже богом вообразил. Ничего, образумим!
Но почему-то все-таки снилось. У него и Вероники – разные небеса… Неправда! И прощаться он не будет, Оршич в беде, поэтому он обязательно ее найдет и поможет. Хоть в небе, хоть за краем небес!
Но все-таки снилось…
Он вспомнил о блокноте и без всякой охоты взял карандаш. В пяти машинах, значит…
– Написал?
– Так точно! Тебе в письменном виде или устном? Могу на немецкий перевести.
– Ты молодец, Лейхтвейс… А я, знаешь, дура. Позвала этого Пауля, который вещи таскает. Адреналин… И представь себе, не смогла, не решилась. Зачем рассказываю, сама не понимаю. Но если я о тебе правильно думаю, ты уже все забыл. И… Прости, пожалуйста.
– Не за что. Стихи слушать будешь?
– Ты… Ты действительно написал?
– А как же!
– Не понимаю, где ошиблась, – горько вздохнула жена. – Всегда считала тебя недотепой, а себя – умной и расчетливой до противности. Где, Сандро? В чем?
Ее плечо было рядом, но Дикобраз не решался повернуться. Он помнил Беттину живой.
– Ты поверила кому-то близкому – тому, кто рассказал о заговоре и о кузене, герцоге Сполетском. Аймоне ди Торино никакой не заговорщик, обычный болтун, хотя человек незлой. Ты к нему пошла, он и посоветовал приехать, просто так, без всякой задней мысли. Настоящих заговорщиков твой знакомый не знал.
– Он мой друг! – возразила княгиня. – Близкий друг, он мне всегда помогает. Помогал… Но зачем им нужно меня убивать?
Князь вспомнил Беттину, какой она была в день свадьбы. Белое платье, веселая улыбка. «Давай я тебя причешу, Сандро. Ты же не морской еж!»
– Они отрезали меня от мира, перекрыли все каналы связи. Письма и телеграммы не пропускают, и связного не отправишь. А тебе я мог что-то поручить, допустим, передать привет нашему общему знакомому. Полковнику Строцци этого бы хватило, он цепкий, словно бульдог. А еще он очень спешит, понимает, что может опоздать. Вот-вот – и грянет. Поэтому сделал ход ферзем. Что ты пережила перед смертью, не хочется и думать. Если ты меня слышишь, Беттина, прости!
Показалось или нет, но ее пальцы легко коснулись стального браслета на его левом запястье.
– В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас… Когда-то я забыла об этом. Вспомнила, но слишком поздно. Ты бы поступил так же, Сандро, только наверняка умнее. Постарайся выжить, иначе все напрасно.
Дикобраз закрыл глаза, пытаясь справиться с болью. Выдохнул резко, заставил себя улыбнуться, поднял вверх руки, развел пошире.
– А я, представь себе, справился. Уже и не верил, пилку угробил, но, как говорится, терпение и труд все перетрут.