Черновики князь писал только карандашом, даже не писал – рисовал. Кружочки, ромбики, квадраты, стрелки ровные и стрелки-молнии, и лишь кое-где, сиротливыми островками – буквы. Иногда поверх всего ставился косой Андреевский крест, после чего лист летел в корзину для мусора. Но чаще лист переполнялся, поверх фигур и линий карандаш рисовал маленьких смешных человечков, молнии тянули за край, и тогда бумагу приходилось переворачивать.
– Потрясающе! – восхитилась однажды Глория Свенсон, заглядывая князю через плечо. – А… А что это, Сандро?
Их короткий медовый месяц. Лето, пальмы за окном, бездонное калифорнийское небо. О том, что будет завтра, старались не думать.
– Сценарий, – улыбнулся Дикобраз, пытаясь пригладить ладонью непокорные иголки. – Ты же просила. Мелодрама, роковая женщина, убийство и благородный граф с белым шарфом на шее.
Актриса осторожно взяла в руки тонкий бумажный лист.
– А я? Где здесь я?
Карандаш указал на один из неприметных квадратов, и Свенсон слегка обиделась. Она бы предпочла молнию.
– А убийца?
– Дворецкий!
Грифель легко коснулся овала с крестом посередине.
Актриса отдала лист, закусила губу.
– Знаешь, Сандро, в этом есть что-то неправильное. Жизнь – она не такая.
Дикобраз невесело усмехнулся.
– Именно такая. Все прочее – декорации и грим.
Свенсон, протянув руку, легко коснулась его щеки.
– Не говори так. Даже если это правда.
…Два квадрата, кружочки, молнии… Поверх всего – Андреевский крест. Князь перевернул лист. Выбрасывать не стал, в этих краях бумага – редкость, с трудом удалось достать полпачки.
Сюжетные линии не сходились. Убийца-дворецкий глумливо хохотал.
Дикобраз взглянул в окно, снял пиджак со спинки стула. Газету привезут лишь вечером, а без нее работалось плохо. Радиоприемники в Матере имелись, но только на вершине Кавеозо, куда уже подвели электричество. Один у синьора подесты, второй – у некой почтенной вдовы, чей сын работал в Штатах и время от времени присылал доллары в почтовом конверте.
В маленькой комнатке делать было нечего. Князь надел пиджак и взял с вешалки шляпу. Без головного убора на улицу выходить в этих местах не принято. Простоволосым доверия нет.
– А вот и он, – сообщил хозяин гостиницы, но тут же поспешил исправиться. – То есть, его светлость.
Маленький зал, стойка регистрации, пальма в глиняной кадке, открытая входная дверь. Рядом с хозяином некто в форме при кобуре и фуражке. Толст, щекаст, усат, глазами темен, взглядом суров. Служебный долг во плоти.
– Здравия желаю, ваша светлость! Чезаре Бевилаква[14], бригадир карабинеров!..
В воздухе отчетливо повеяло альянико греко, и князь решил, что одно из чувств ему изменило.
– А благоволите-ка, ваша светлость, проследовать со мной!
Бригадир косолапо зашагал к выходу, и винный дух следовал за ним.
На улице пришлось переждать, пока осядет пыль, поднятая очередным ослом, груженным вязанкой хвороста. Флегматичная тварь божья никуда не торопилась, несмотря на понукания и призывы погонщика, и синьор бригадир успел выкурить папиросу ровно до половины, прежде чем стало возможно ступить на дорогу.
– Скотина, – констатировал он беззлобно. – Я, ваша светлость, здесь уже четвертый год. Поначалу меня эти ослы страх как злили, но потом привык. Даже, знаете, подобрел к ним слегка – когда с людьми ближе познакомился.
Поглядел направо, почесал затылок.
– Нам, пожалуй, туда.
В здешней географии князь уже освоился. Налево – в Матеру, направо – наоборот, к перевалу и станции Эболи.
– А зачем, синьор бригадир?
Чезаре Бевилаква, взглянув со значением, огладил пышные усы.
– А затем, синьор интерно, что я сейчас при исполнении. Можно сказать, закон! И действую вам же во благо.
Оставив усы в покое, поправил ремень с блестящей на солнце пряжкой и как бы случайно коснулся висевшей справа фляги в чехле. Прокашлялся.
– Да… Что-то в горле першит, вероятно, от пыли. Надо бы слегка…
С сожалением отдернув руку, вздохнул.
– Ладно, не сейчас. Долг же мой, ваша светлость, можно даже сказать, непременный долг, состоит в том, чтобы предостеречь. Вы здесь человек новый, и вероятно не знаете, что интернированным в Матере лицам дальше кладбища ходу нет!