Но потом, когда ветер унялся, Йост опять передал ему управление. И смерил Бертрама быстрым холодным взглядом. Раньше в подобном случае он кивнул бы ему или похлопал по плечу. Сегодня же лицо его было непроницаемо-безразличным. И Бертрам не мог не подумать: господи, да он разучился радоваться.
Да, Йост и в самом деле не был рад. Он сделал плохое открытие. Приборная доска была так близко от сиденья пилота, что Йост не мог видеть ее всю. Неподвижный правый глаз мешал ему. Он стал жалок и стар. Я уже ни на что не гожусь, внушал он себе. Он сейчас завидовал, что у молодого человека рядом с ним оба глаза здоровые. Обычно он не считал достойным зависти ни Бертрама, ни кого-то другого из оравы молодых лейтенантов, которыми командовал. Их жизнь представлялась ему пустой и незначительной. Что они знали? Они не пережили бурь, которые пережил он, не пережили войны и послевоенной поры, всех этих скачков то вверх, то вниз, от которых все кругом перемешалось. Жизнь и авантюра слились тогда воедино. И надо было остаться человеком и самому найти свой путь.
Ему вспомнилась одна ночь во время оккупации французами Рурской области, до чего же это была длинная ночь! С пакетом динамита под мышкой он рыскал по окрестностям Дюссельдорфа в темноте, не нарушаемой больше огнями доменных печей. Менее чем в ста метрах от него французы схватили двух его друзей. Он услышал это «Qui vive»[6], сказанное патрульными, и несколько выстрелов, это прикончили его друзей. Но он все же пробрался дальше, к месту пересечения железнодорожных линий, и до утра прождал там поезда, который и взорвал согласно заданию.
Вот какими мы были, думал Йост. Он вспомнил встречу с Марианной и Хайном Зоммервандом. Ах, лучше перестать копаться в прошлом. Далеко не все в этом прошлом было хорошо. И тем не менее среди той великой неразберихи он остался настоящим человеком. Йост опять глянул на Бертрама. Что написано на этом лице, думал он, кто они вообще, эти юнцы? Все они вполне благополучны или, по крайней мере, притворяются благополучными. Жизнь для них — дорога с односторонним движением, а весь мир — мишень. Все вместе они — дурачье, натасканные псы, не больше. Если спустить их со сворки, горе тому, кто попадется им на пути.
Он забыл, что начинал свою жизнь так же, как они.
Осторожно перешагнув через Буяна, теперь спокойно лежавшего на своем месте, он прошел в хвост самолета. Затребовал координаты двух эскадрилий и отдал приказ возвращаться.
Небо немножко прояснилось. Стало видно матовое мерцание берега и за ним огни большой земли. Прекрасной и мирной была эта ночь, и вдруг опять машину ветром швырнуло вбок. В командном отсеке карты слетели со стола. Машина завертелась и опрокинулась. Йост схватился за телефон, но Бертрам не отвечал. Йост почувствовал, что машина потеряла управление, и бросился в кабину.
Там он застал Бертрама, без сознания упавшего на штурвал. Буян зубами впился ему в плечо.
Йост заорал: «Буян!» — как будто надеялся перекричать шум моторов. Тогда он схватил Буяна за глотку, и тот испуганно разжал пасть и стал жадно хватать воздух. Вся морда у него была в крови. Непонимающим, укоризненным взглядом смотрел он на Йоста. Йост протиснулся к своему месту и левой рукой вцепился в штурвал. С трудом выравнивая машину, он чувствовал, с какой чудовищной силой ветер рвет хвостовое оперение.
А ко всему еще Бертрам так крепко держал руль, что Йосту понадобились все его силы, чтобы вести самолет. Чем крепче он сжимал руль левой рукой, тем сильнее сводило судорогой правую, которой он держал пса. Машина поднялась, потом ухнула вниз и медленно, дрожа, подчинилась Йосту. И Буян тоже после безуспешных попыток укусить Йоста за руку прекратил наконец сопротивление. Йост облегченно откинулся назад, выпустил собаку и сбросил со штурвала руку Бертрама. Еще один, последний, порыв ветра. Йост рад был, что Буян успокоился.
Внизу показались огни родной гавани. Йост пошел на снижение. Не сводя глаз с контрольных приборов, он потянулся правой рукой к Буяну, лежавшему рядом с ним. Хотел погладить его в знак утешения. Пальцы его охватили окоченелую лапу. Прикосновение было как удар, и боль от этого удара, пройдя по руке, проникла в самое сердце. Йост обернулся. Буян лежал на спине, раскрыв пасть, язык и нос в кровавой пене. Буян был мертв.
Я задушил его, подумал Йост. Задушил той же рукой, которой всегда гладил его. Из пасти Буяна свисал шершавый синеватый язык, блестели острые белые зубы, карие глаза остекленели. Словно прося прощения, Йост робко и нежно погладил холодное собачье тело. Он задумчиво взглянул на свою руку в кожаной перчатке, опять взявшуюся за штурвал. Ему было уже за пятьдесят, и до сих пор он еще не знал, что такое настоящая ненависть.