Где-то тут в лесу должен быть один родник; прошлым летом мы возле него устраивали встречу. В поисках этого родничка я обшарил все ложбины вокруг, нигде его не нашел. Пересох он, что ли, или его нарочно засыпали опавшими листьями, чтобы я не мог его отыскать? И я вспомнил ключ под Окопным; конечно, он отсюда далеко, и я не знаю точно где и вряд ли дотуда дотяну. Но все равно иду - ведь надо же идти куда-то. Очень может быть, что именно к Окопному, но перед глазами у меня все сливается и плывет. Гирлянды веток, повторяясь, наводят меня на мысль, что я хожу по кругу. Вдруг мне почудилось журчание ручейка, но, на мою беду, уж слишком сильно напоминало оно журчание неторопливо льющейся беседы. То плеснется водой, то снова струится человеческой речью - никак не разберешь. Но вот он уже близко, и наконец все разъяснилось - и то и другое. В холодке у воды кружком сидели люди и размахивали руками - они играли в карты. В кружке играющих сидел и Вуйо Дренкович - я его сразу же по голосу узнал. Но больно уж сейчас у меня неверный глаз, да и руки тоже; еще промажу с первого раза, зато он наверняка не промахнется. И в ожидании ночи я повалился на землю возле какого-то куста.
Ночь хлынула с гор раньше времени, увлекая за собой орды беженцев и отары скота из Гусиня. Ночь катилась вниз со звоном и грохотом, мрачная от тучи черных копоранов 39 и рева толпы. Ежась от посвиста и громыханья, поджимая под себя хвосты, вкрадчиво льстя, она скулила и упрашивала:
Растекаясь на распутьях рукавами и волоча за собой деревья и камни, она угрожающе ощетинилась. Здесь не одни только жители Гусиня, попадаются тут горемыки из Пештера, и православные из Рожая, и бывшие хозяева из Метохии, и сторожевые полицейские псы, брехавшие отрывисто и резко. Мимо меня, настигая друг друга, валят темные волны, сверкая прикладами, со скрежетом шаркая по камню подкованными ботинками, отборно ругаясь, черные, голодные, запыхавшиеся, высунув языки от усталости… Безжалостно вытряхнув их сперва из насиженных гнезд, затерявшихся в позабытых богом углах, а затем, сбив кучами, теперь та же сила пригнала их сюда, в лелейские земли, суля жратву в обмен на преступления и злодейства. И вот теперь они идут, идут, завывая тоскливо:
Подчас поток обрывается, и тогда передо мной, подобно поляне или раннему утру, открывается просвет, где нет ни криков, ни боли. Я открываю глаза и в наступившей тишине узнаю очертания далеких гор в болезненном свете ущербного бессмысленного дня. Я знаю, эти просветы - остатки того, что еще не успело разрушить время; возвышаясь островками над разлившимся морем черной пустоты, они покачиваются, ежеминутно готовые скрыться под ней. Я знаю, между этими разрозненными островками земли существуют невидимые связи, рухнувшие мосты и клочки разорванной дороги. И я, изнемогая от усилий, копаюсь в лихорадочно мерцающей памяти, стараясь отыскать в ней недостающие звенья. Но там, в хаосе отрывочных мыслей, тупиков и провалов, все распадается, тонет в забвении, порой прорываясь бредом, и мне кажется тогда, что мозг мой превращается в огромный, как сама Лелейская гора, муравейник, задыхающийся под гнетом живых напластований. И сам я как бы тогда перестаю существовать, во мне живет один только этот муравейник с верхушкой, охваченной пожаром, застойными лужами в подземных коридорах и беспорядочно мигающими огоньками посредине. В подземных лужах шипит уголь и, поднимаясь вверх, испарения смешиваются с дымом.
40
На Ровной горе находилась штаб-квартира предводителя четнической армии Дражи Михайловича.