«Я крестьянка Пензенской губернии, того же уезда, села Бессоновки, — сказал она. — Мне 57 лет. Я была избрана в 21 году 21 августа делегаткой и была избрана в комиссию по Помголу. Я — темная и неграмотная, и не думала, что проведу эту работу. Провела ее как нужно. Объяснять всю эту работу не буду.
Но полагаю, что нам, крестьянам и рабочим, нужно работать в одном масштабе. И видим мы, что Советская власть дала нам многое множество способия, и дала нам слободу, и созвала нас со всех сторон, и деревень и сел и самых темных уголков на совет для строения нашей жизни».
Она впервые попала в Москву, в «центр», впервые в жизни увидела театр, или, как она выразилась, — «тиатыр», говорила тяжело, с трудом подбирая слова. Но при всем этом сумела по-своему сформулировать главную экономическую и политическую проблему — те самые «ножницы», о которых шла речь на XII съезде РКП(б).
«Нам, рабочим и крестьянам, — сказала она, — нужно улучшить свою жизнь в общем масштабе, и чтобы рабочие познали труд крестьянина, а крестьянин познал труд рабочего... Каждый чувствует, что без толку работать нельзя, работать без девидента, каждый рабочий и крестьянин ценит свой труд.
Надо, чтобы не было между нами нареканий, надо работать в таком союзе, чтобы оценивать труд друг друга, чтобы не было обиды ни у крестьян на рабочих, ни у рабочих на крестьян... И да здравствуют все наши дорогие и передовые вожди центра (шумные аплодисменты)».
Крупская отметила, что Ленин «очень радовался, когда ему читали [эту] речь на съезде»285. И слова крестьянки Борисовой стали последними человеческими словами, которые ему прочли.
То неотвратимое, что ощущала Крупская с четверга 17-го надвигалось, и 21 января это произошло...
Завершая свои воспоминания «Последние полгода жизни Владимира Ильича», Надежда Константиновна пишет: «В понедельник пришел конец. Владимир Ильич утром еще вставал два раза, но тотчас ложился опять. Часов в 11 попил черного кофе и опять заснул. Время у меня спуталось как-то.
Когда он проснулся вновь, он уже не мог совсем говорить, дали ему бульон и опять кофе, он пил с жадностью, потом успокоился немного, но вскоре заклокотало у него в груди. Все больше и больше клокотало у него в груди. Бессознательнее становился взгляд.
Владимир Александрович и Петр Петрович держали его почти на весу на руках, временами он глухо стонал, судорога пробегала по телу, я держала его сначала за горячую мокрую руку, потом только смотрела, как кровью окрасился платок, как печать смерти ложилась на мертвенно побледневшее лицо.
Профессор Фёрстер и доктор Елистратов впрыскивали камфару, старались поддержать искусственное дыхание, ничего не вышло, спасти нельзя было»286.
Владимир Сорин, отдыхавший в те дни в Горках, рассказывает: «21 января. О Вл.И. известно, что... последние два дня ему нездоровится. Так как неоднократно бывали случаи, когда при общем улучшении состояния здоровья Вл.И. выпадали и менее счастливые дни, то и этому недомоганию не придавали большого значения.
В домике, где живет А.А. Преображенский, всегда известно, в каком состоянии здоровье Вл.И. Сегодня была М.И. Да, немного хуже обыкновенного, но и только. Ничего тревожного.
Часов в 12 (или позже?) в санаторий, где теперь, во время болезни Вл.И., живут только доктора и приехавший на пару дней Н.И. Бухарин, пришел из большого дома один из докторов и сообщил, что "дело идет к явному улучшению и старик сейчас спит. К весне вылечим наверняка".
Разговор с Н.Ив.: "что же, может быть, Вл.И. еще будет на съезде, скажет хоть маленькую речь? Почему это невозможно?"
...6 часов вечера. Я был в маленьком домике, когда пришел кто-то от Марии Ильиничны с просьбой прислать камфару... Сразу стало тревожно и беспокойно... Я тотчас же решил пойти к Бухарину в санаторий... Н.Ив. изменился в лице... И сейчас же пошел со мной к большому дому. Условились, что Н.Ив. поднимется наверх... и узнает у М.Ил. о состоянии здоровья Вл.И. (вообще, чтобы не волновать Вл.И., товарищи не показывались ему)...
Кругом стояла тишина. Все казалось обычным как всегда. Но было кое-что и необычное, тревожное: освещенные окна наверху. Кто бывал в Горках, знал, что в это время окна не должны быть освещенными... И другое: на мой вопрос, где тов. Пакалн, начальник охраны, дежурный товарищ ответил, что Пакалн наверху...
Бухарин не возвращался... Вдруг резко с размаху хлопнула дверь внизу... И через секунду, не успел я выбежать на площадку, как раздался чей-то ужасный, ни с чем несравнимый крик, который без слов говорил о том, что в большом доме случилось что-то непоправимое»287.