Личный состав императорской армии получал неплохое довольствие: рядовому части, дислоцированной в Пекине, выплачивали четыре ляна серебра[28] в месяц, артиллеристу платили три ляна, рядовым в провинции – полтора ляна. Кроме того, каждый «восьмизнаменный» рядовой и унтер-офицер получал по двадцать два мешка риса в год.
Офицер «восьмизнаменного» войска, в зависимости от чина, получал из императорской казны от сорока пяти до восьмидесяти лян серебра в месяц и несколько десятков мешков риса в год.
Самыми обделенными считались солдаты «зеленых знамен» – они получали в месяц от одного до полутора лян серебра и всего три с половиной мешка риса в год. Один лян в первой половине XIX века примерно равнялся двум российским серебряным рублям. Получалось, что денежное содержание китайских солдат было даже выше, чем русских. Только все это было в теории. На практике же, с учетом казнокрадства высших чинов армии империи Цин, китайские солдаты зачастую оставались голодными и вели полунищенское существование.
Конечно, миллион солдат – это впечатляет. Но на деле китайская армия была практически небоеспособна. Ее оружие, тактика застряли на уровне европейских мушкетеров времен Тридцатилетней войны. Потому-то британские солдаты, высадившиеся на юге Китая, с необычайной легкостью громили многократно превосходящие их по численности «зеленые» и прочие знамена империи Цин.
Невельской отложил в сторону записки о состоянии китайской армии и задумался. Нет, надо срочно брать под свой контроль судоходство по Амуру. Иначе англичане, а может, и другие европейцы, построят там свои укрепления, и России будет надолго, если не навсегда, перекрыт путь на Дальний Восток. А этого не должно быть…
«Да, видно, умаялись мужики…» – подумал майор Мальцев, рассматривая в бинокль становище казаков. Костер уже едва тлел, рядом с ним на земле стоял пустой котелок. Трое из гостей из прошлого крепко спали на земле. Еще один, который старательно изображал караульного, сидел на пригорке, опершись на мушкет, и откровенно кемарил. Время от времени он просыпался, окидывал округу мутным взглядом и снова начинал дремать.
«С таким несением гарнизонной и караульной службы их повязать не составит большого труда», – подумал майор. Он жестом подозвал Никифора Волкова и шепотом разъяснил ему, что следует сделать и как. Тот кивнул:
– Все будет в лучшем виде, никто из них и пикнуть не успеет.
– Только ты, Никифор, не забывай – это не мышки безобидные, которые могут жалобно пищать. По виду – это хлопцы, которым довелось немало повоевать. И если они вас заметят первыми, то могут сдуру и пальнуть из своих фузей. А дырки от таких ружей такие, что кулак пролезет.
– Обижаете, Роман Викторович, зря вы нас учили? Да и мы тоже не за печкой найденные.
– Ну, смотри, Никифор. Я тебя хорошо знаю, а ворчу так, для порядка. В общем, действуй.
Казачки и в самом деле не подкачали. Четыре бородача у костра и дернуться не успели, как были обезоружены и надежно связаны. Правда, от резкого движения у старшего открылась рана на руке.
Подошедший к костру Мальцев покачал головой и велел Никифору перевязать раненого. Услышав русскую речь, пленные немного успокоились и перестали дергаться и матерно ругаться.
– Вы никак русские? – спросил раненый. – Хотя одеты не по-нашему, да и кличут они тебя майором. Видимо, вы из иноземцев, которые служат у воеводы Афанасия Пашкова.
– Воевода Пашков… – Мальцев напряг память. «Что-то знакомое. Ага, это не тот ли Пашков, про которого писал в своем „Житие“ протопоп Аввакум Петров. Только этот воевода должен сидеть в Нерчинске. Как его сюда черти занесли?»
– А тебя-то как звать-величать, – спросил Роман у раненого казака. – И как вы попали в Калифорнию – слыхал про такую землицу за морем-окияном?
– Про сию вашу Кали… – как там ее – не слыхал, врать не буду, – покачал головой пожилой казак. – А как попал – сам ума не приложу. Мы бились с богдойскими людьми на Амур-реке. Бились крепко, только их было больше, и они побили нас. Кто из моих людишек сгинул, кого в полон взяли. А мы вот ушли от них. Не иначе как ангел господень открыл нам ворота в эту землицу. Мы вошли, и тут ворота захлопнулись… Зовут же меня Онуфрий Степанов. Люди дали мне прозвище Кузнец, потому что мне знакомо кузнечное дело. Да и мастерить я умею. Плыл же я с речной ратью навстречь воеводе Пашкову. Только у Корчеевской луки встретили нас корабли богдойские.
– Корчеевская лука? Амур? Корабли богдойские? – теперь наступило время удивляться Мальцеву. – А ты – Онуфрий Кузнец? Выходит, вы из одна тысяча шестьсот пятьдесят восьмого года… – увидев недоуменный взгляд стрельца, майор напряг память и пояснил: – Это от Рождества Христова. А от сотворения мира – семь тысяч сто шестьдесят шестой.