Помимо всего прочего Артемида Илития считалась покровительницей рожениц.
Когда дорийцы пришли с севера на эти земли, то у здешних ахейских племён богиня Илития была отдельным божеством, чьё покровительство распространялось на замужних женщин и на девушек, собиравшихся замуж. Дорийцы, приняв в свою среду ахейскую знать, приняли в свой пантеон и некоторых ахейских богов, узрев в них сходство с богами своего народа. Так, дорийская Артемида соединилась своей ипостасью с ахейской Илитией, образовав с нею одно божество.
После обряда в святилище Артемиды Илитии Астидамия привела Меланфо к себе домой и уложила спать. Самой ей не спалось: сердце терзала печаль.
«Вот повыходят замуж все мои подруги-вдовы, и останусь я одна, — думала Астидамия, глядя на одинокий огонёк светильника. — Но как заставить себя полюбить другого мужчину?»
Меланфо встретила утро нового дня тоже с печальным сердцем. Вчерашнее пьяное веселье теперь казалось ей каким-то жалким фарсом, в котором принудили участвовать обстоятельства, подстроенные гармосином Тимоном. У Меланфо было такое чувство, что она оказалась во власти злого рока и что отныне ей уже никогда не обрести своё женское счастье. Меланфо была полна злости на гармосинов и старейшин, на жрецов и эфоров. Их забота о государстве тоже казалась ей неким фарсом, ведь на деле спартанская знать заботилась лишь о своей выгоде.
«Если бы женщины в Спарте, как и мужчины, имели доступ к власти, тогда и вдов у нас было бы меньше», — думала Меланфо.
Она не стала будить спящую крепким сном Астидамию, тихонько оделась и вышла из спальни.
Из поварни доносились приглушённые двумя смежными помещениями голоса служанок, которые готовили завтрак. То и дело хлопала дверь, ведущая в комнату для гостей. Рабы выносили оттуда грязную посуду и объедки, оставшиеся после вчерашнего пира.
Борясь с непреодолимой зевотой, Меланфо вышла во внутренний дворик. Там она увидела Леарха, который, обнажившись до пояса, умывался дождевой водой, зачерпывая её из большого глиняного пифоса[54]. Пифос был установлен так, чтобы дождевая вода, стекавшая по крыше дома в желобки, подвешенные к краю кровли, лилась в широкое чрево глиняной бочки.
Меланфо невольно загляделась на гибкий мускулистый торс юноши, загорелая кожа которого, покрытая множеством мелких капель, блестела в лучах утреннего солнца. Леарх стоял спиной к Меланфо и не заметил её появления. Тесёмки хитона, спущенного с плеч, болтались у него возле самых колен.
Юноша вздрогнул, когда почувствовал на своей спине ласковое прикосновение чьей-то руки, и обернулся, полагая, что это мать. Увидев Меланфо, Леарх смутился, но не от её прикосновения, а от взгляда, каким та на него смотрела. Руки Меланфо мягко легки Леарху на плечи.
— Какой ты красивый! — томно прошептала Меланфо, слегка прижимаясь к юноше. — Просто вылитый Аполлон[55]! Давай поцелуемся, мой мальчик.
Леарх, заворожённый шёпотом и зовущим взглядом, не сопротивлялся.
Едва Меланфо соединила свои уста с устами сына Астидамии, как дремавшие в ней силы вдруг вспыхнули ярким пламенем. Не почувствовать этого Леарх не мог. В нём взыграл зов плоти, поскольку молодость в его тренированном теле буквально переливалась через край.
Леарх схватил Меланфо за руку и увлёк за собой. Он затащил её в свою спальню и тут же задрал на ней пеплос. Женщина не только не сопротивлялась, но сама обнажилась и легла на смятую постель, Есем своим видом говоря, что жаждет того же.
От захвативших её сладострастных ощущений у Меланфо закружилась голова, она едва не лишилась чувств. Страстным шёпотом женщина просила Леарха, чтобы он обладал ею как можно дольше.
Но Леарх, испытав блаженную волну, поднялся с постели и стал надевать хитон.
— Что случилось? — обеспокоенно спросила Меланфо, привстав на ложе. — Что-то не так? Скажи!
— Боюсь, мама может войти сюда, — ответил Леарх, не глядя на Меланфо. — У меня нет запора на двери.
Меланфо, нехотя встав с ложа, тоже оделась. Собираясь уходить, она заглянула в глаза Леарху и, увидев в них огонёк страсти, тихо промолвила:
— Приходи ко мне домой сегодня после полудня. Придёшь?
— Приду! — так же тихо ответил Леарх.
55