И вот прославленный поэт наконец-то пожаловал в Спарту.
Был месяц апеллей по-спартанскому календарю. С этого месяца в Лакедемоне начинался новый год, а также происходили выборы эфоров и всех прочих должностных лиц государства.
Потому-то спартанцы встречали Симонида без особой пышности, так как знать Лакедемона была целиком занята обычными предвыборными склоками. Впрочем, поэт не был огорчён этим, ибо славы и поклонения ему хватало в других городах Эллады, куда его постоянно звали честолюбцы всех мастей, желая, чтобы поэтический талант Симонида послужил их возвышению. К тому же он приехал в Спарту, чтобы повидаться со своим давним другом, который ни с того ни с сего вдруг перебрался на постоянное жительство в Лакедемон, хотя знал, с каким недоверием относятся спартанцы ко всем чужеземцам.
Друга звали Мегистием. Он был родом из Акарнании, маленькой гористой страны на северо-западе Греции, омываемой ласковыми водами Ионического моря.
Мегистий встретил Симонида с искренним изумлением и неподдельной радостью. Они не виделись без малого четыре года.
Во внешности Симонида было больше отталкивающего, нежели привлекательного. В свои семьдесят лет он был необычайно подвижен, живость ума сочеталась в нём с телесной крепостью. Симонид никогда не страдал излишней полнотой, но и худобой не отличался. Тело его, несмотря на многие недуги, выглядело моложаво. Свои волосы Симонид с некоторых пор стал подкрашивать, придавая им более светлый оттенок, чтобы скрыть седину.
Все знавшие его, даже те, кто хорошо к нему относился, говорили, что природа обделила именитого поэта. Симонид был неплохо сложен телесно, имел густые волосы, небольшие руки и ступни ног, но при этом у него было совершенно несимпатичное лицо. Горбатый нос слишком выдавался вперёд, большой рот был слегка перекошен. Особенно это было заметно, когда Симонид улыбался, а улыбался он часто. Глаза, поставленные слишком близко к переносице, при столь широком лице и вовсе создавали эффект некоторого косоглазия. Большие торчащие в стороны уши поэт всегда тщательно прикрывал длинными волосами. Вдобавок, речь его не блистала правильностью произносимых звуков. Знаменитый поэт слегка пришепётывал и если, волнуясь, начинал говорить слишком быстро, то глотал окончания слов либо бубнил что-то неразборчивое.
В отличие от Симонида Мегистий при своём статном сложении имел и правильные черты лица. У него был внимательный пристальный взгляд, речь была нетороплива. И взгляд и голос Мегистия обладали каким-то завораживающим эффектом — это чувствовали все, кому доводилось общаться с ним.
Мегистий был моложе Симонида на семь лет. Они познакомились случайно на Пифийских играх[60], где поэт, как всегда, блистал, прославляя своими дифибрами атлетов-победителей. Это случилось более тридцати лет тому назад.
Мегистий, который уже тогда был прорицателем, предсказал одному из атлетов скорую гибель в сражении от удара копьём. Поскольку дело происходило на дружеской пирушке, то все присутствующие отнеслись к предсказанию с иронией и недоверием. А находившийся там же Симонид немедленно сочинил для атлета надгробную эпитафию в высокопарном стиле.
Год спустя знаменитый атлет-панкратиец[61] действительно сложил голову в битве за родной город. Сограждане, похоронив его на общественный счёт, установили на могиле камень с эпитафией, сочинённой на том злополучном пиру.
Прознавший об этом Симонид разыскал Мегистия, который жил в небольшом приморском городке Астаке. Тогда-то и завязалась дружба между прославленным поэтом и безвестным ранее прорицателем.
После того случая известность Мегистия как провидца необычайно возросла. Где бы он ни появлялся, его неизменно обступали люди, просившие предсказать судьбу им самим или их родственникам. К Мегистию обращались за советом даже правители городов и предводители войск перед каким-нибудь трудным начинанием или накануне похода. И Мегистий никогда не ошибался в своих предсказаниях.
Если Симонид много путешествовал, как он выражался, «в поисках вдохновения», то Мегистий почти безвыездно жил с семьёй в Астаке, служа толкователем снов при местном храме Зевса Морфея. Со временем, правда, когда возмужали младшие братья, произошёл раздел отцовского имущества, и Мегистию пришлось перебраться в Эниады, самый большой город в Акарнании. Вскоре с известностью к Мегистию пришёл и достаток. Он стал эксегетом[62] при государственном совете Эниад и должен был сопровождать все священные посольства акарнанцев в Дельфы и Олимпию.
60