Ксеркс ничего не ответил супруге, раздосадованный тем, что уже и она в перерывах между ласками и поцелуями заводит речь о войне.
Вот почему, открывая совещание персидских вельмож, Ксеркс заявил, что с той поры, как Кир Великий победил Астиага, персы не имели продолжительных мирных передышек, но постоянно воевали. Кир создал Персидскую державу. Камбиз, сын Кира, как мог расширял царство, доставшееся ему от отца. Дарий, отец Ксеркса, спасал созданную державу от развала во времена смут. Ему, Ксерксу, уготовано судьбой расширить царство Ахеменидов на запад, поэтому он намерен объявить войну Афинам.
— Чтобы никто из присутствующих не подумал, будто я поступаю по своему личному усмотрению, предлагаю этот вопрос на общее обсуждение, я повелеваю всем желающим высказать своё мнение, — такими словами Ксеркс закончил свою речь.
Первым слово взял Мардоний.
— О, царь! — сказал он. — Ты самый доблестный из всех прежде бывших и из будущих персов. Слова твои прекрасны и истинны. Особенно же прекрасно то, что ты не позволишь издеваться над персами презренным грекам, живущим в Европе. Действительно, будет странно, если мы не покараем эллинов, напавших на нас первыми, в то время как саков, вавилонян, эфиопов, индийцев и многих других, не причинивших нам, персам, никаких обид, мы покорили только из желания расширить нашу державу.
Что нас страшит? Ведь мы знаем, как воюют греки, знаем, в чём они слабы. Мне довелось самому узнать это, когда я повелением царя Дария выступил против них. При этом я, дойдя до Македонии, не встретил никакого сопротивления. Кто же, в самом деле, дерзнёт, о, царь, восстать против тебя в Европе, если ты поведёшь за собой всю мощь Азии! Я убеждён, что эллины никогда не решатся на такую дерзость. Если же они по своему безрассудству всё же ринутся в бой, то узнают, что на войне мы, персы, доблестнее всех.
Мардоний умолк.
Из уважения к нему никто из персидских вельмож не осмелился высказаться против.
После долгой томительной паузы взял слово Артабан, доводившийся Ксерксу дядей.
— О, повелитель! — начал он. — Не будь здесь различных суждений, не пришлось бы и выбирать наилучшее из них, а лишь принимать одно-единственное. Если же есть много мнений, то и выбор возможен. Ведь даже самое чистое золото нельзя распознать, только путём трения на пробирном камне вместе с другим золотом мы определяем лучшее.
В своё время я не советовал твоему отцу, моему брату Дарию идти походом на скифов, людей, не имеющих городов. Но он меня не послушал и выступил в поход. Однако ему пришлось возвратиться назад, потеряв много храбрых воинов. Ты же, о, царь, желаешь ныне идти войной против людей, которые, как говорят, одинаково храбро сражаются и на море, и на суше. Я должен сказать тебе, о, царь, и всем присутствующим здесь, что именно меня страшит в этом походе.
По твоим словам, повелитель, ты намерен построить мост на Геллеспонте и вести войско через Фракию и Македонию в Элладу. Но если эллины нападут и одержат победу в морской битве, а затем поплывут к Геллеспонту и разрушат мост, тогда положение будет опасно.
Я заключаю об этом не своим умом, но могу напомнить всем здесь собравшимся: царь Дарий построил мост на Истре[109] и переправился в Скифскую землю. Тогда скифы всячески постарались убедить ионийцев, охранявших мост, разрушить переправу. И если бы тогда Гистиэй, тиран Милета, согласился с мнением прочих тиранов и не воспротивился, то войско персов погибло бы. Даже подумать страшно, что в ту пору вся Персидская держава была в руках одного человека.
О, царь, не подвергай себя такой опасности, но последуй моему совету. Распусти нас и затем, обдумав ещё раз наедине, сообщи то решение, которое ты признаешь наилучшим.
После Артабана пожелал высказать своё мнение Ахемен, брат Ксеркса.
— Пусть слова мои покажутся малодушными. Но лучше всех о войне рассуждает тот, кто сам воевал. Артабан прав, эллины — враг доблестный. Но я сейчас хочу говорить не о них, а об египтянах. Египет усмирён мною после долгой и тяжёлой войны. Однако замечу, что нам удалось потушить лишь пламя восстания, недовольство же египтян владычеством персов уничтожить не удалось. Недовольство и досада от неудачного восстания подобно раскалённым углям тлеют в глубине души этого упорного народа, который и в прошлом был вынужден склонять голову перед завоевателями, но в конце концов всё равно отвоёвывал свободу. Я хочу предостеречь тебя, о, царь, от поспешного похода в Грецию. Для египтян это будет прекрасным поводом для нового восстания, подавить которое станет неизмеримо труднее, поскольку лучшие наши войска отправятся в Европу.