Дафна молча повиновалась и даже сняла с головы тёмное покрывало, когда Леотихид попросил её об этом. Негромкий голос царя, его мягкие прикосновения слегка заворожили Дафну, как и пристальное внимание, с каким Ксанф разглядывал её, то подходя почти вплотную, то отходя на несколько шагов. С уст живописца срывались восхищенные замечания: «Замечательный образ!.. Бесподобный типаж!..»
— А я что тебе говорил! — заметил Леотихид с самодовольной улыбкой. — Теперь-то ты видишь, что я был прав?
Поворачивая Дафну боком к живописцу и слегка приподнимая её голову за подбородок, Леотихид недовольно шепнул:
— Зачем эти унылые одежды? Ты же сказала, что переоденешься.
— Отстань! — сквозь зубы ответила Дафна.
Наконец живописец с нескрываемой радостью объявил, что она именно та натурщица, какая ему нужна.
— Это будет бесподобная картина, клянусь Аполлоном! — воскликнул Ксанф и как мальчишка несколько раз притопнул ногами, не в силах сдержать бурные эмоции.
— И что из этого следует? — спросила Дафна, глядя на Леотихида, протянувшего ей обратно тёмное покрывало.
— Из этого следует, милая Дафна, что мой друг напишет с тебя богиню Деметру на своей картине. Разве это плохо?
— У меня нет времени заниматься всякой ерундой, — отрезала Дафна — Мне нужно ухаживать за сыном. И вообще, я в трауре. Поэтому извините и прощайте!
— Но, Дафна... — взмолился Леотихид.
— Я сказала нет! — В больших красивых глазах Дафны сверкнули огоньки зарождающегося гнева. — Уходите! В Спарте множество молодых привлекательных женщин и кроме меня.
Опечаленные и раздосадованные Леотихид и Ксанф собрались уходить. Но внезапно на пороге появилась Горго. Она пришла на помощь Леотихиду и его другу, когда узнала цель их визита. Горго не без труда, но всё-таки убедила Дафну пойти в натурщицы к живописцу.
Когда Леотихид и Ксанф ушли, Горго принялась недовольно выговаривать подруге:
— Ну что ты изводишь себя, Дафна. Сними же наконец эти чёрные одежды! От такой печали у тебя могут появиться морщины на лице. И ладно бы только это. У тебя может пропасть молоко, ведь ты кормящая мать. Вспомни, Сперхий запретил тебе долго горевать о нём. Если смерть всё равно неизбежна для всякого человека, то лучше принять это неизбежное зло с пользой для отечества, чем, доживя до старости, стать обузой самому себе и государству. Это слова твоего мужа.
Дафна ничего не сказала на это, но взглядом дала понять, что станет бороться со своей печалью и снимет траурные одежды.
Время после полудня наполняло всё вокруг какой-то сонной неторопливостью; утренняя суета и толчея на рынке и центральной площади Спарты сменялись тишиной и безлюдьем. Люди спешили подкрепиться вторым завтраком. Старейшины расходились по домам, как и прочие государственные сановники. И только эфоры трапезничали у себя в эфорейоне, ибо так полагалось по закону.
Позировать Ксанф пригласил Дафну в дом Леотихида, где были созданы все условия. Сначала Ксанф сделал наброски углем и мелом на широкой грифельной доске. Художник заставлял Дафну, сидевшую на стуле, то повернуться лицом, то сесть вполоборота, то поднять голову повыше, то опустить глаза к полу... Наброски с грифельной доски Ксанф перерисовывал на тонкую деревянную доску, используя при этом чёрную тушь. В руке художника появлялась то заострённая палочка наподобие стиля, то маленькая кисточка, то другая палочка с широкой лопаточкой на конце.
Дафна, позировавшая художнику с самого утра, к полудню почувствовала, что у неё ноют спина и шея и сильно устали плечи от неподвижного состояния, в котором ей пришлось сидеть несколько часов подряд, глядя в одну точку и не смея пошевелиться.
В полдень Ксанф сделал перерыв. Дафна отправилась домой. Сесть за стол в доме Леотихида она наотрез отказалась. Дафна рассудила: довольно и того, что она, оставив своё дитя на служанок, выполняет все капризы живописца, с которым еле знакома. К тому же она не желала встречаться с женой Леотихида, к которой испытывала давнюю неприязнь. Глупость Дамо была заметна ещё с отроческих лет, теперь же проявлялось и непомерное зазнайство, поскольку та стала царицей.
Полуденную трапезу Дафна разделяла с Горго, которая пришла навестить маленького Сперхия.
Подливая подруге козьего молока в глиняную фиалу[130], подкладывая ей ломтики сыра, Горго в шутку назвала её Деметрой, всё ещё не вышедшей из образа скорбящей матери, у которой похитили дочь.