Фредерик Даглан скинул обноски и с голым торсом, в одних кальсонах, приступил к последней и самой важной подготовительной стадии плана. Зажав сигарету в углу рта, он открыл книгу на странице, отмеченной закладкой, и пронумеровал строчки… Когда все закончится, он не вернется ни на улицу Дам, ни к Немецким воротам. Он спокойно переждет опасное время в квартире своей новой подружки. И никому, ни единому человеку не придет в голову его там искать.
Понедельник 24 июля
По своему обыкновению Жозеф отпирал и поднимал жалюзи, защищавшие в ночную пору лавку «Эльзевир», во всю глотку распевая бравурный марш. Сегодня утром это была «Песня прощания».
— «На юге, на севере трубы поют, в бой зовут!» — горланил Жозеф и вдруг чуть не поскользнулся на неизвестно откуда взявшемся под ногами конверте. Молодой человек нагнулся и поднял письмо. — Кто это тут корреспонденцией разбрасывается? Вот я бы сейчас приложился затылком…
— Утро начинается с ворчанья? И правильно, Жозеф, всё лучше ваших рифмованных воплей. Не дай бог, разбудите Кэндзи, он потом весь день будет в скверном расположении духа, — сказал Виктор, соскакивая с велосипеда.
— Ну наконец-то, патрон, явились! Я вас, между прочим, ждал еще позавчера вечером.
— Сил не было до вас добраться — я как будто бочки таскал весь день.
— Очень мило с вашей стороны сравнить мадемуазель Таша с бочкой, — фыркнул Жозеф, отпирая последний замок.
— В таком случае, господин остроумец, я не скажу вам больше ни слова.
Виктор покатил велосипед в подсобку, а обиженный Жозеф сунул подобранное письмо в карман. Вернувшись в торговый зал, Виктор рассеянно полистал роман Гюисманса, помедлил и, откашлявшись, исполнил куплет собственного сочинения:
— Меня увидав, дражайший Гюстав побледнел, покраснел и как птичка запел… — Он замолчал и насмешливо покосился на Жозефа.
— Да ладно, патрон, — буркнул тот, — вы умираете от желания выложить мне все, что узнали от этого субъекта.
— А вы подпрыгиваете от нетерпения это услышать. Так уж и быть, докладываю.
В конце рассказа Жозеф задумчиво почесал щеку кончиком перьевой ручки.
— Есть тут одна неувязочка, патрон. Пьер Андрези не мог получить ранение под Рейхсгофеном. Его вообще под Рейхсгофеном быть не могло. Он войну не одобрял — сам говорил мне об этом, как сейчас помню. Я брал у него почитать Эркмана-Шатриана — «Госпожу Терезу», «Историю новобранца 1813 года», «Ватерлоо», «Друг Фриц»… Когда возвращал книжки, попытался расспросить его про свару с пруссаками, и он мне вот что сказал: «Любая война — полнейшее свинство, и ничего больше. А я из тех, кто свинство не приемлет, все эти патриотические игры не для меня».
— Это ничего не доказывает.
— Минутку, я не закончил. Я рассказал месье Андрези про своего отца, он ведь служил в Национальной гвардии, два месяца провел на укреплениях…
— Мне вы про него тоже рассказывали, — перебил Виктор, — сейчас речь о Пьере Андрези.
— И я о нем же. Рассказав ему про отца, я спросил, участвовал ли месье Андрези в боях, и он ответил, что отказался тогда служить императору. «Даешь республику, долой Баденге!»[95] — так он сказал. Короче, в начале войны с пруссаками месье Андрези сбежал в Англию и, вероятно, тайно вернулся во Францию только во время осады Парижа.
— Стало быть, я не ошибся — Корколь наплел мне с три короба, — покачал головой Виктор. — Надо же, еще и ранение Пьеру Андрези придумал!
— Война… — пробормотал Жозеф. — Осада Парижа… Коммуна… Черт возьми, патрон! Эврика! Вот что написано на часах: «Да здравствует Коммуна!»
Виктор восхищенно присвистнул. Жозеф скромно потупился, но мысленно сплясал триумфальную джигу.
— Выходит, Сакровир — это все-таки Пьер Андрези собственной персоной, — торжественно заключил он. — Что до меня, я сразу не поверил в эту байку про его брата, умирающего в госпитале Ларибуазьер. У переплетчика не было ни жены, ни детей, ни братьев. Только дальний родственник в провинции.
— Поздравляю вас с блестящей дедукцией, — кивнул Виктор. — Единственный вопрос: если вы были в курсе семейного положения Пьера Андрези, почему не сказали об этом раньше? Я и не подозревал, что вы так много о нем знаете.
— Просто я не сразу сложил два и два. Мы с месье Андрези частенько болтали, он был со мной откровенен, но разговоры о его семье мы не заводили. Он упоминал о том о сем, если приходилось к слову, и я, можно сказать, восстановил картину по фрагментам… Кстати, нам под дверь подбросили письмо. Полагаю, ночью.