– На пивоварне варят пиво, – сказал Харри. – А «Джим Бим» – это бурбон. Что означает, барышня, что от меня разит, как от самогонного аппарата. Это…
– И тем не менее… – Санитар ухватил посетителя за локоть. И застонал, скривившись от боли, когда Харри заломил ему руку за спину. Потом отпустил и просто стоял и смотрел на него.
– Звони в полицию, Герда, – тихо произнес санитар, не выпуская Харри из поля зрения.
– Если не возражаете, позвольте мне этим заняться, – прошепелявил кто-то у них за спиной.
Сигурд Алтман. Он появился с папкой под мышкой и приветливой улыбкой на устах:
– Показать вам кабинет, где мы храним наркотики, Харри?
Харри качнулся вперед и назад. Два раза. Сфокусировал взгляд на маленьком, тщедушном мужчине в круглых очках. Потом кивнул.
– Сюда, – сказал Алтман и пошел по коридору.
По правде говоря, кабинет Алтмана оказался чуланом. Без окон, без признаков вентиляции, только стол и компьютер. Имелась еще раскладушка, на ней Алтман, по его словам, может подремать во время ночного дежурства, в случае надобности его будят. А еще там стоял шкаф, хранящий в себе, как предположил Харри, возможности химического закабаления и расслабления.
– Алтман. – Харри, сидевший на краешке раскладушки, громко причмокнул, как будто у него на губах был клей. – Необычная фамилия. Знаю только одного, которого так звали.
– Роберт, – сказал Сигурд Алтман, сидевший на единственном стуле. – Я вырос в глуши, в маленькой деревушке, и мне там не нравилось. И как только я оттуда уехал, то решил сменить и фамилию – она была слишком обыкновенная и заканчивалась на «сен». Мотивировал я это тем, что Роберт Олтман[98] – мой любимый режиссер, что, кстати, правда. Наверное, тот, кто рассматривал ходатайство, был в тот день пьян в стельку, потому что все получилось. Время от времени надо перерождаться. Никому из нас это не повредит.
– «The Player», – сказал Харри.
– «Gosford Park», – сказал Алтман.
– «Short Cuts»[99].
– О, шедевр.
– Неплохой, но перехваленный. Слишком много тем. Все эти прибамбасы усложняют действие, а в этом нет нужды.
– Жизнь сложна. Люди сложны. Посмотрите его еще раз, Харри.
– Ммм…
– Как дела? Есть ли успехи в деле Марит Ульсен?
– Успехи налицо, – сказал Харри. – Тип, который это сделал, сегодня задержан.
– Боже. Ну тогда понятно, что вы праздновали. – Алтман опустил подбородок на грудь и взглянул поверх очков. – Стало быть, я смогу рассказать моим возможным внукам, что именно мои объяснения про кетаномин позволили раскрыть дело?
– Сможете, если захотите, только на самом деле его разоблачил собственный телефонный звонок. Он позвонил на телефон одной из жертв.
– Бедняга.
– Кто бедняга?
– Все бедняги, вот мое мнение. А почему такая спешка? Почему вы хотите увидеть своего отца прямо сейчас, среди ночи?
Харри приложил руку ко рту и беззвучно рыгнул.
– Это причина, – сказал Алтман. – Независимо от того, насколько вы пьяны, причина есть всегда. С одной стороны, я, разумеется, не имею никакого отношения к этой причине, так что мне, возможно, следовало бы…
– Вас когда-нибудь просили помочь умереть?
Алтман пожал плечами:
– Да, несколько раз. Я ведь медбрат-анестезиолог, ко мне естественно за этим обратиться. Почему вы спрашиваете?
– Мой отец попросил меня.
Алтман медленно кивнул:
– Слишком тяжелое бремя, чтобы возлагать на чужие плечи. Так вот зачем вы явились сейчас? Чтобы с этим покончить?
Взгляд Харри еще с первой минуты стал прочесывать помещение на предмет чего-нибудь спиртосодержащего и сейчас пошел по второму кругу.
– Я явился, чтобы попросить прощения. Что не могу для него это сделать.
– За это вам не нужно просить прощения. Лишить жизни – это не то, чего человек может требовать от других, тем более от собственного сына.
Харри уронил голову на руки. Тяжелую и твердую, как шар в боулинге.
– Однажды я сделал это, – сказал он.
Вместо того чтобы ужаснуться, Алтман, казалось, заинтересовался.
– Помогли умереть?
– Нет, – ответил Харри. – Отказался помочь. Моему худшему врагу. У него неизлечимая, смертельная болезнь, которая сопровождается мучительными болями. Его медленно душит собственная съеживающаяся кожа.
– Склеродермия, – сказал Алтман.
– Когда я арестовывал его, он нарывался на выстрел. Мы были с ним вдвоем на вышке трамплина, только он и я. Он убил бессчетное число людей, он причинил вред мне и тем, кого я люблю. Изувечил. Я наставил на него револьвер. Только двое – он и я. Самооборона. Я ничем не рисковал, если бы пристрелил его.
98