В тот же миг Лене качнулась вперед, и Кайя увидела, почему у нее такие прямые плечи: ее руки были скованы за спиной парой розовых наручников. Тони потянулся следом, схватил Лене за плечи и с силой дернул ее назад. Лене повернулась к ним лицом, и Кайя вздрогнула. Узнать Лене Галтунг было практически невозможно. Лицо все в грязных потеках от слез, один глаз опух, а рот растянут в форме буквы «о». В центре этой «о» блестело что-то металлическое. Из золотого шарика тянулся короткий красный шнурок.
И слова, произнесенные Тони, прозвучали для Кайи эхом другого сватовства на пороге смерти, погребения в горном норвежском снегу:
— Пока смерть не разлучит нас.
Харри скользил вдоль полок с масками, а незнакомец спустился с лестницы, повернулся и посветил фонариком. Прятаться негде, до того, как его обнаружат, оставались считаные секунды. Харри зажмурился, чтобы его не ослепил свет, левой рукой открыл коробку с патронами. Вытащил четыре патрона, пальцы знали наизусть, что значит четыре патрона. Правой рукой он повернул барабан налево, надеясь, что сами собой вспомнятся движения, доведенные до автоматизма, когда он сидел один в Кабрини-Грин и от скуки тренировался, заряжая пистолет на скорость. Но тут он был не один. Да и о скуке речи не шло. Пальцы дрожали. Когда свет упал ему в лицо, он увидел красноту собственных век. Замер. Но выстрелов не последовало. Свет исчез. Его не убили, пока нет. И пальцы слушались. Они загнали патроны в четыре из шести свободных ячеек без напряжения, быстро, одной рукой. Барабан, щелкнув, встал на место. Харри открыл глаза, и тут свет снова ударил ему в лицо. Ослепленный, он выстрелил прямо в это солнце.
Свет дернулся, шмыгнул по потолку и исчез. Еще отдавалось эхо выстрелов, когда послышался стук фонарика, который катился по полу и, как маяк, чертил своим слабым лучом по стенам вокруг.
— Кинзонзи? Кинзонзи?
Фонарик остановился у полок. Харри кинулся вперед, схватил его, упал на спину, держа фонарь в вытянутой руке как можно дальше от тела, оттолкнулся ногами от полки и протиснулся под лестницу — теперь люк был прямо над ним. И тут началась стрельба. Бетонная крошка ударила Харри в руку и грудь, ливень пуль буравил пол вокруг фонаря. Харри прицелился и выстрелил по освещенному силуэту, который стоял, расставив ноги, над отверстием люка. Три быстрых выстрела.
Сначала появился «Калашников». С громким стуком он упал на пол рядом с Харри. За ним последовал человек. Харри едва успел вывернуться, прежде чем тело упало на бетон. Без сопротивления. Мясо. Мертвый вес.
Пару секунд было тихо. Потом Харри услышал, как Кинзонзи — если его звали именно так — тихо застонал. Харри поднялся, по-прежнему держа фонарь на отлете, увидел, что рядом с Кинзонзи лежит «глок», и ногой отбросил его в сторону. Потом схватил «Калашников».
Харри оттащил упавшего сверху мужчину к самой дальней от Кинзонзи стене и посветил на него. Его реакция была вполне предсказуема: как и Харри, он был ослеплен и стал палить именно в яркий свет. Взгляд сыщика, расследующего убийства, автоматически отметил, что брюки в промежности промокли от крови, пуля, вероятно, попала в живот, но вряд ли убила наповал. Кровь на плече, следовательно, еще одна пуля угодила в подмышку. Именно поэтому «Калашников» рухнул первым. Харри сел на корточки. Но все это никак не объясняло, почему мужчина не дышит.
Он посветил ему в лицо. Почему мальчик не дышит.
Пуля вошла под подбородком. Судя по углу попадания, затем она прошла в рот и через нёбо — прямо в мозг. Харри вздохнул. Мальчишке было не больше шестнадцати-семнадцати. По-настоящему красивый мальчик. Никому не нужная красота. Харри поднялся, приблизил дуло автомата к голове убитого и громко крикнул:
— Where are they? Mister Leike. Tony. Where?[162]
Он немного подождал.
— What? Louder. I can't hear you. Where? Three seconds. One-two…[163]
Он нажал на спуск. Оружие было переключено в режим автоматического огня, потому что «Калашников» сделал по меньшей мере четыре выстрела. Харри закрыл глаза, когда в лицо брызнул фонтан крови, и, открыв их снова, увидел, что от красивого лица мальчика ничего не осталось. То теплое и мокрое, во что оно превратилось, стекало по его собственному голому телу.
Он шагнул к Кинзонзи. Стал над ним, расставив ноги, направил свет фонарика ему в лицо, приставил ко лбу дуло автомата и слово в слово повторил вопрос: