Лермонтов

   — Что с ним?

Арендт сбросил с лица докторскую полуулыбку, щёки обвисли. Сел со вздохом.

   — Часы, часы... да скорей бы. Муки не по вине.

Он начал рассказывать, как Пушкин бредит от невыносимой боли, как, опоминаясь, зовёт друзей. И они приезжают один за другим, подходят к его ложу, жмут пылающую руку, целуют в лоб, покрытый испариной, со слипшимися волосами. Молча рассаживаются по углам.

У ворот по всей Мойке толпы чужого народа. Стоят, вытягивая шеи. На каждого покидающего дом взирают с надеждой и враждебностью: жив ли? Словно эти-то выходящие и есть огнестрельщики, душегубцы...

   — А как спрашивают про него? — невнятно сказал Лермонтов, но Арендт понял.

   — Как про поэта. У народа чутьё: ехал как-то к дому Хитрово, замешкался свернуть, спрашиваю, как лучше проехать? «К дому-то героя?» — спрашивают. «Какого героя?» — Мне невдомёк с налёту. Отвечают: «Папенька ихний был герой». А другой добавил: «И муж со знаменем на поле преставился. Сам Бонапартец перед ним шапку скинул». Да... не забыты ни Кутузов, ни молодой Тизенгаузен... Василия Андреевича Жуковского, слыхал вот, называют царским учителем. А Пушкина — поэтом.

Арендт говорил, а сам всё проницательнее, озабоченнее смотрел на Лермонтова.

   — Нервическая лихорадка не унимается ваша. Пить валериану, лежать спокойно.

Лермонтов опять махнул рукой.

   — Что же государь?! Неужели спустит французику, сукиному сыну? Доктор, вы всё знаете... что дворец?

Арендт вздёрнул и опустил брови. Правое веко у него дёргалось.

   — У двора свой счёт, — отозвался нехотя.

Когда Арендт уехал, Лермонтов присел к столу и над готовыми стихами написал не задумываясь, в той же лихорадочной поспешности, как и жил все эти дни:

Отмщенье, государь, отмщенье!
Будь справедлив и накажи убийцу...

   — К вам братец, Николай Аркадьевич, — раздался от порога голос Вани, дворового человека, который не отлучался от Лермонтова с гвардейской школы, числясь денщиком.

Лермонтов досадливо дёрнул плечом, хотел чем-нибудь отговориться. Не успел. Столыпин, брат Монго, уже входил в комнату с обычной покровительственной улыбкой, которая так раздражала последнее время Лермонтова.

   — Да ты, мон шер, в самом деле нездоров? А я-то, грешным делом, подумал: службой манкируешь, затеял новую интрижку... Оказывается, смирнёхонько хвораешь? Именно в то время, когда стал положительно в моде! Во всех салонах барыни читают твои стихи про Пушкина. Жуковский отзывается самым одобрительным образом. А великий князь Михаил Павлович[31] даже пошутил, что, если ты примешься отдавать взводу команду стихами, он тебя упечёт под арест... хе-хе...

Комната как-то внезапно стала наполняться. Следом за Столыпиным с шумом и звоном шпор возникли трое гусар — заехали по пути после дежурства. Дуэль Пушкина с Дантесом продолжала быть у города на устах; все четверо тотчас заговорили о ней.

Лермонтов нервно кусал губы. Понимал, что терпения его хватит ненадолго.

Бабушка вошла при начале разговора вместе с двумя родственницами, молоденькой и старой, на которых Лермонтов настолько мало обратил внимания, что потом едва мог вспомнить, кто его навестил. Хотя бабушкину сестру Наталью Алексеевну недолюбливал за вздорность и мелочность суждений, а её дочь Анюта, третий год как вышедшая замуж за Философова, адъютанта великого князя Михаила, была предметом его былого детского обожания[32].

Обе дамы уселись в креслица, раскинув бархатные подолы.

Лермонтов в домашнем архалуке, с закутанным горлом полулежал на ковровом диване, подсунув под локоть подушку с золотыми шнурами. Он приподнялся с рассеянной вежливостью.

Николай Аркадьевич Столыпин сидел перед ним на стуле с твёрдой спинкой в напряжённой позе легавой, вскидывая иногда с ироническим недоумением брови на длинном гладком лице, обрамленном тощими бачками.

Трое однополчан устроились поодаль, старательно дымя трубками.

Едва вошли дамы, гусары вскочили, щёлкнули каблуками и поспешно застегнули вольно распахнутые красные доломаны. Затем приняли прежние позы.

   — Надымили-то, насмолокурили, — заворчала бабушка, отгоняя от лица синеватые струйки. — Здорово ли это для тебя, мой друг? Прими советы Арендта, а то шибче прежнего расхвораешься. Про что толкуете? Слышу из-за дверей: Пушкин да Пушкин... А я вам вот что скажу: не в свои сани забрался молодчик! А севши, коней не сумел удержать. Вот они и помчали его в сугроб, а оттуда путь прямиком в пропасть. — Увидев, как искривилось в болезненной гримасе лицо внука, словно хотел что-то сказать, да с трудом удержался, она заторопилась: — Недосуг мне чужие косточки перемывать. Хотели, голубушки, проведать Мишыньку? Вот он. Авось четверть часа не поскучаете ни хандрою его, ни лихорадкою.

31

...великий князь Михаил Павлович (1798 — 1849) — младший брат Николая I, генерал-фельдцейхмейстер; в 30-е гг. командир Отдельного Гвардейского корпуса и главный начальник военноучебных заведений, почему и знал Лермонтова ещё по Школе юнкеров. Педант и формалист в соблюдении военного устава, Михаил Павлович наказывал Лермонтова за несоблюдение отдельных его положений. Так, по его приказу поэт в 1838 г. был арестован на 15 дней из-за слишком короткой сабли, с которой был на параде, а в 1839 г. — за неформенное шитье на вицмундире. Опасаясь либеральных влияний, был недоволен сплочённостью офицеров л.-гв. Гусарского полка, среди которых были и члены «Кружка шестнадцати», считал это следствием сходок на квартире Лермонтова и Столыпина (Монго). Однако неправильно было бы считать, что он последовательно преследовал Лермонтова, некоторые действия великого князя говорят даже о его благожелательном отношении к поэту. Например, он не без сочувствия отнёсся к нему в конце апреля 1840 г., когда тот письменно обратился к нему в связи с требованием А. X. Бенкендорфа признать ложными показания о выстреле в сторону на дуэли с Барантом. Содействовал также смягчению приговора Лермонтову по делу о дуэли и помогал ему в продлении отпуска, данного поэту в феврале 1841 г. для свидания с бабушкой.

32

...её дочь Анюта, третий год как вышедшая замуж за Философова, адъютанта великого князя Михаила, была предметом его былого детского обожания, — Философова Анна Григорьевна (1815 — 1892), дочь Григория Даниловича и Натальи Алексеевны Столыпиных, двоюродная сестра матери поэта — М. М. Лермонтовой. По мнению некоторых исследователей, Анна Григорьевна — предмет «второй» любви Лермонтова. С её именем связывают его стихотворения «К...» («Не привлекай меня красой...»), «Дереву», прозаические заметки «1830 (мне 15 лет)», «Моё завещание», а также драму «Menschen und Leidenschaften». Философов Алексей Илларионович (1800—1874), полковник; с 1828 г. — адъютант великого князя Михаила Павловича; с 1838 г. — воспитатель младших сыновей Николая I; позднее — генерал. Двоюродный дядя Лермонтова по жене Анне Григорьевне, урожд. Столыпиной. Высоко ценил поэзию Лермонтова и, будучи близок к придворным кругам, не раз хлопотал за него. В 1837 г. он через В. Д. Вальховского старался облегчить участь поэта на Кавказе. К нему же Лермонтов обращался с письмом, содержащим просьбу о свидании с Е. А. Арсеньевой в ордонансгаузе во время ареста 1840 г. В 1839 г. по совету А. И. Философова Лермонтов переработал «Демона» для чтения в придворном кругу.