Это было разумное распоряжение — немного бы она накуковала в русском или еврейском квартале! Слушая Ашихэ, Виктор представил себе, как она, десятилетняя девочка в костюме из перьев, изображая вещую птицу — кукушку, ходит по городу и напоминает живым об ожидающем их неизбежном путешествии после смерти в Шаньхайгуань.[12]
Она бежит всегда одной дорогой — через Фудзядянь, Диагональную улицу, Китайскую… В один и тот же час останавливается перед храмом даосистов, зданием фирмы Дунфалунь, перед ресторанами, а в дни больших праздников и праздничных базаров — перед буддийским храмом Безмерного Блаженства за городом. Остановившись, начинает куковать и без запинки твердить то, что написано у нее на груди: «Живи долго, но когда придет час последней перемены, вернись на землю предков!»
Потом «кукушка» повертывается и выкрикивает то, что начертано у нее на спине:
«Небесное странствие тех, кто возвращается,
Харбин — Шаньхайгуань!
Обслуживаем дешево и по-сыновнему.
Собственные участки на кладбищах».
И так изо дня в день, с восьми утра до восьми вечера, в зной, дождь, мороз — какая бы ни была погода…
— Сколько же тебе платили?
— Кормили утром и вечером. И место отвели, где ночевать. Из всех детей, что работали у Цзи Тана, только мне позволяли там ночевать. Я была самая лучшая кукушка. Цзи Так говорил, что я умею растрогать людей.
— А когда же ты начала учиться?
— Во время наводнения. Когда Харбин весь залило.
— Это в тридцать втором?
— Значит, и ты помнишь наводнение?
— Еще бы! Мы по улицам ездили в лодках. Я тогда первый год жил в Харбине.
— Ну, вот нас, кукушек, некуда было посылать — весь город был под водой. Да и зачем? Жертв было столько, что Цзи Тан не успевал хоронить мертвецов, а Хэн Лю — писать надгробные надписи.
— Кто это — Хэн Лю?
— А разве я тебе про нее еще не рассказывала? Хэн Лю была студентка-медичка. Почерк у нее был такой красивый, как у Ван Си-чжи, и она работала у Цзи Тана. В надписях на гробе ведь указывается не только имя умершего, но и все его звания и заслуги, а еще на крышке в изголовье пишут пожелание ему долгих лет загробной жизни и счастья. И Хэн Лю очень красиво выводила надписи кисточкой, а если кто заплатит побольше, то и резцом высекала.
— Вот так медицина!
— Что ж, и то хорошо, если нечего есть. Не один студент и даже врач ей завидовал — она нашла себе занятие, а они ходили без работы. Так вот Цзи Тан, когда для меня не нашлось дела, послал меня в мастерскую, где работала Хэн Лю. Я размешивала краски, толкла мел, носила воду. Стала я присматриваться к тем знакам, которые Хэн Лю легко рисовала кисточкой. Вот так и начала учиться грамоте.
— На покойниках? Ну и биография у тебя, Ашихэ!
— Обыкновенная китайская история, и больше ничего. Дальше все было уже не так просто.
— Когда это?
— А после Аньшаня. Мы переехали в Аньшань. Я не могла жить без Хэн Лю, а она — без меня, хотя она была на семь лет старше. И когда ее вызвали в Аньшань, она взяла меня с собой. Вместе с нами жили еще две ее подруги, тоже студентки. Они и Хэн Лю работали на химической фабрике, я вела хозяйство, стряпала, а они учили меня, все три: одна — писать, другая — считать, третья рассказывала, как устроен мир. Эти девушки были ко мне добры, как родная мать.
— А почему ты говоришь «были»?
— Потому что они погибли.
— Как?!
— Пришли японские жандармы и забрали их… Вэй-ту, я сегодня не хочу говорить об этом.
— Понятно.
Виктор двигал веслами так осторожно, словно боялся плеском спугнуть задумчивость Ашихэ и тишину этого торжественного предвечернего часа, когда все замирает в ожидании и стынут все краски.
— А денек-то какой сегодня!
Ашихэ, следуя за его взглядом, посмотрела на светлое холодное небо, на лесной островок вдали, зеленым букетом поднимавшийся над водой.
— Да, осень у нас — самая красивая пора.
— И в Польше тоже — я от родителей слыхал, Там даже так и говорится «золотая польская осень».
— Золотая? А про нашу можно сказать «огненная». Осенью Маньчжурия вся как в огне.
— Что бы тебе показать здесь самое красивое? Озеро сейчас увидишь — оно сразу за островом. Но ты все равно завтра будешь плыть по этому озеру с утра до вечера. Вот свернем налево, в камыши, там я покажу тебе гусей, а может, и лебедей. И лилии, каких нигде не увидишь. Цветы, правда, уже опали, но листья остались. На таком листе ты вполне можешь усесться.
12
«Небесное странствие». Шаньхайгуань. До недавнего времени китайца по традиции хоронили на его земле, подле его предков. Если же он умирал на чужбине, тело его перевозили в Китай — даже если у покойного не было собственной земли, — чтобы он почивал в стране, где умерли его предки и где ему будет легче найти их. Еще тридцать-сорок лет назад многие китайцы не считали Маньчжурию настоящей китайской территорией и детям покойников вменялось в обязанность перевозить останки умерших в Маньчжурии родителей во Внутренний Китай. На этой дороге первый город за Великой китайской стеной — Шаньхайгуань; он ничем не отличается от тысячи других городишек и местечек по обе стороны Великой китайской стены. Несмотря на это, Шаньхайгуань широко известен во всем Китае. Во-первых, как место многих исторических битв. Здесь во время первых маньчжурско-китайских войн (1618–1626) задержано было нашествие маньчжуров. Здесь 26 мая 1644 года вождь крестьянского восстания Ли Цзы-чэн был окончательно побежден объединенными армиями маньчжуров и китайских феодалов. И наконец здесь, в этих воротах из Маньчжурии в Китай, 1 января 1933 года японцы спровоцировали вооруженное столкновение с китайскими отрядами, после которого началось вторжение японцев в Китай.
Во-вторых, Шаньхайгуань был известен как место захоронения китайцев, умерших в Маньчжурии. Специальные похоронно-транспортные бюро принимали умерших в Маньчжурии, перевозили в Шаньхайгуань и, в зависимости от оплаты, хоронили либо отдельно, либо в общих могилах.