Он еще не успел сказать Коропке, что согласен, а тот уже соображал вслух:
— Но где же этот гуляка сейчас обретается? Какая из одалисок его ублажает?
Вопрос был чисто риторический, ибо Коропка сам тут же дал на него ответ:
— Он наверняка у Муси.
— Так это его одалиска?
— Extra culpam, понимаешь?
— Не очень. У меня вся латынь испарилась из головы. Впрочем, culpa значит «вина». Это я еще помню.
— А extra culpam значит «без вины». Мусю нужда заставила сойтись с доктором. Отец ее умер, профессии у нее никакой, а наш Дионис, увы, стареет и, чтобы разогревать сердце, ему уже молоденькие требуются. Муся эта — девушка интеллигентная, дочь инженера Ковалева. Может, знаешь ее?
— Нет, не припоминаю. Русская?
— Да. Это хорошо, что вы незнакомы. Ей ты будешь представлен как… Извини, забыл, какая у тебя теперь фамилия?
Виктор сказал. Коропка потер руки.
— Отлично. Значит, я приведу к ним Ваню Потапова… Ну как, охотник, по рукам?
Перед памятником остановились двое прохожих. Виктор оглянулся на них и протянул руку Коропке:
— Согласен.
Они разыграли для виду обычную на улицах Харбина сцену торга между охотником и покупателем и пошли дальше.
— Ну и молодец! — удивлялся дорогой Коропка. — Целая дюжина соболей и две пары пантов, ого! Кто бы мог подумать!
— Да я же стал охотником в тайге. Так что пришлось научиться.
— Да, да, здорово ты переменился! — твердил Коропка, поглядывая сбоку на Виктора. — Ростом в отца, но Адам — то ли от природы, то ли от возраста — был грузноват, а ты вот какой поджарый.
— А все-таки вы меня узнали.
— Только по этому браслету с часами. Я ведь сам его выбирал. Адам ни за что не соглашался: «Мальчишке такие часы не подходят». А я ему: «Да это же сталь, пойми ты, сталь, символ стойкости. Чего еще лучше для хлопца?» Чуть мы тогда не поссорились. И как увидел я сегодня у тебя на руке этот браслет, то первым делом обратил внимание на твои глаза. Глаза у тебя особенные. Да и вообще человеку труднее всего изменить глаза. А если бы не глаза и часы — никогда бы я тебя не узнал. Тем более, что актер ты, оказывается, первоклассный! Роль сыграл так, что сам Рапацкий тебе в подметки не годится!
— А вот вы ничуть не переменились. Такой же бодрый, подвижной, и даже шуба та же. Одно только для меня новость — этот значок на ней или орден…
— Орден божественной Ниппон. Перенумеровали нас всех, как видишь.
Виктор присмотрелся внимательнее: металлический желтый значок с номером 243.
— И все обязаны носить эти номера.
— Все. На дверях каждой квартиры прибита бляха с тем самым номером, что на значке. Перетаврили всех, как лошадей или быков… Вообще с тех пор, как японцы начали войну, все иностранцы, а в особенности мы, поляки, для них попросту навоз, с нами можно вести себя tamquam re bene gesta[13]. Некоторое уважение оказывают еще только советским гражданам. Они неприкосновенны.
— Любопытно! С чего бы такая дружба?
— Не дружба, а тактика. Японцы воюют сейчас со всем миром — значит, им надо обеспечить себе безопасность в тылу. Вот разделаются с Америкой и Англией, тогда и за Советы примутся, а пока уступчивы, осторожны, обходятся бережно, как с яйцом. Ситуация тебе ясна?
— Не совсем. Я только сейчас узнал, что третий год идет война, что Польша уже не существует! А подробностей не знаю.
— Человече, да где же ты был?
— В тайге.
— Ах, верно, верно. Ну, тогда слушай. Первого сентября тридцать девятого года рано утром, в пять сорок пять, Адольф Шикльгрубер, известный под кличкой Гитлер, без объявления войны двинул свои войска на Польшу. С трех сторон — из Восточной Пруссии, из Словакии и…
Виктор слушал. Блицкриг. Да, очень легко осуществить блицкриг, когда перед тобой недостаточно вооруженная армия, бездарные генералы, глупое правительство и умные предатели… Танки врываются в Быдгощь, Кутно, Варшаву — блиц, блиц!..
— И через месяц с Польшей было покончено.
— А вы когда-то на уроках говорили о ней как о могучей державе!
— Все мы так думали.
— Говорили, что польская армия по своей численности и боеспособности четвертая в мире! И вот вам — через месяц капитулировали, как жалкие трусы! Это позор, такого позора еще не бывало на свете!