Этот взрыв юношеского презрения и горькой укоризны заставил Коропку съежиться. Он заморгал глазами так виновато как будто слова Виктора относились к нему лично.
— Право, не знаю… Конечно, стыд и срам. Но ведь и с Францией тоже немцы управились за один месяц, хотя ей помогала Англия. С Голландией — в пять дней, с Бельгией — в семнадцать. Данию заняли без боя, хитростью, а Норвегия сопротивлялась тоже всего несколько дней.
— Эх, пропади все пропадом! Этот Шикльгрубер, видно, всех размолотил. Ну и что же сейчас с Польшей?
— Польша борется.
— Где она борется?
— В Англии. А еще ее защищают наша авиация и флот. В Советском Союзе формируется польская армия. В Африке под Тобруком дерется Карпатская бригада. Туда-то и попали наши харбинские поляки[14] — пятнадцать парней, которых мы отправили с Занозинским.
— Это интересно, — заметил Виктор, подумав, что и он сможет отправиться в одну из зтих польских частей. И тут же поправился: — И то хорошо.
Первые фонари уже слабо мерцали, освещая улицу, по которой шли Виктор и Коропка. Широкая в начале, она все больше суживалась и в конце упиралась уже в один только дом. «Как сеть», — подумал о ней Виктор, и снова в ушах у него зазвучал библейский текст о Вавилоне, на этот раз полностью. Вот они, слова, которых он прежде не мог припомнить: «…и будет пойман в тенета мои…»
«ТЯЖЕЛАЯ ВОДА» НА ПИРУШКЕ
Когда они поднимались по лестнице, Виктор спросил:
— А доктору, должно быть, живется хорошо.
— Еще бы! Здоровье, известность, любовь… Говоря словами Петриция, богатства так и сыплются на лоно его, а лаврами он мог бы печи топить.
Дверь открыла горничная, уже немолодая, лет пятидесяти, с манерами интеллигентной светской дамы. Увидев Коропку — он, видно, был здесь частым гостем, — она, не говоря ни слова, пошла доложить о пришедших. Фигура у нее была девичья, походка удивительно легкая.
— Львова! — шепотом пояснил Коропка, как только она вышла.
Фамилия эта ничего не говорила Виктору. Учитель это заметил.
— Впрочем, ты, конечно, не можешь ее помнить. Она была прима-балерина, на редкость грациозная. Кумир моего поколения!
Стремительно раздвинулись портьеры, из-за них показалась ассирийская борода, солидное брюшко и открытые объятия, в которые немедленно попал Коропка.
— А, здорово! Как поживаешь, знаменитый исторический развратник?
— Пусти! — пискнул Коропка. — Уж о развратниках чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, старый греховодник! Борода как у пророка, а грешишь напропалую!
Коропка вдруг перешел на русский:
— Вот, позволь тебе представить: Иван Кузьмич Потапов.
Доктор с живостью обернулся, но, увидев охотника с собакой, сдвинул брови:
— Очень приятно. Чем могу служить?
— Господин учитель мне сказал, что вы покупаете…
— Что покупаю?
— Панты. Хорошие панты, майские.
— Ага! Куплю, куплю. Только не сейчас. Сейчас у меня гости. Завтра приходите, голубчик, завтра утром, лучше всего к десяти, и тогда мы их посмотрим.
Коропка так и присел от смеха.
— Ох и ворона же ты, мой милый эскулап!
Ценгло посмотрел на него, потом перевел на Виктора свои голубые, заплывшие глаза. Он почуял тут какой-то фортель, но все еще не узнавал Виктора.
— Да ведь это Домановский, не видишь?
Толстяк все еще не верил:
— Не мели ерунды.
— Увы, пан доктор, — отозвался Виктор по-польски. — Предъявить вам в доказательство отросток слепой кишки, что вы у меня вырезали и подарили мне на память, я не могу: он сгорел вместе со всем нашим имуществом.
В передней внезапно наступила тишина. Все трое молча переглядывались. Потом Коропка ткнул приятеля в живот и тоненько засмеялся, довольный, что шутка удалась. А доктор вторил ему фаготом, задрав кверху черную бороду.
— Вот так номер! — Он приблизил к Виктору багровое лицо и дышал на него жарким винным перегаром. — Ну, здравствуй мальчик, давай поцелуемся!
Облапил неожиданного гостя, потом отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть его.
— Да, да, узнаю своего пациента. Ведь ты дважды побывал у меня в руках. Черт возьми, как вспомню твою мину, когда ты стоял в дыму…
Доктор замахал руками, вспомнив, видно, что-то очень забавное, и от смеха у него даже слезы выступили, пришлось утереть их платком. Затем, сунув платок в карман, он сказал уже спокойно и решительно:
— Раздевайся, дружок. Ей-богу, я тебе от души рад. И честно предупреждаю — уйдешь ты отсюда не скоро.
14
Добровольцы из Харбина. Сразу после нападения гитлеровцев на Польшу почти вся польская молодежь Харбина (более ста человек) обратилась в польское консульство с просьбой отправить ее в Польшу добровольцами в польскую армию. Когда стало известно, что во Франции организуется польская армия, пятнадцать человек были посланы консульством (на деньги, собранные среди самых зажиточных поляков) в Шанхай, а оттуда — морем во Францию.
Большее число добровольцев отправить было невозможно — это вызвало бы подозрения у японцев. Да и эти пятнадцать ехали в Шанхай поодиночке. До Франции они, однако, не доехали — она была уже захвачена гитлеровцами — и высадились в Египте, где их зачислили в Карпатскую бригаду. Все эти молодые люди участвовали в боях за Тобрук, а позднее — за Монте-Кассино. Некоторые погибли, другие получили высокие боевые награды.