Проинспектировав северные границы своих владений, Тиффож уже возвращался в лагерь, когда приключилась авария. Газогенный двигатель задыхался, явно не справляясь с весом вздымавшегося выше кабины штабеля досок. Но окончательно сломила его упорство дорога. На выезде из леска перед машиной простерлась огромная лужа, которую Тиффож попытался проскочить с ходу, развернув по обеим бортам машины пару огромных крыльев, оросивших вычерненную почву. Вдруг он Сочувствовал, что машину заносит, и с перепугу дал по тормозам. Грузовик проскользил еще пару десятков метров и замер поперек дороги. Тиффож вновь завел мотор, но колеса лишь буксовали, все больше увязая в грязи. В конце концов ему пришлось пешком добраться до ближайшей деревни Гросс-Скайсгиррен и, предъявив свое командировочное удостоверение, просить помощи у местных властей. Уже стемнело, когда Тиффож возвратился к своему «опелю» в сопровождении одного батрака и двух лошадей. Однако лошаденки только скользили в жидкой грязи, а потом одна из них и вовсе рухнула на колени, едва не сломав ногу. Чтобы вызволить засевший в грязи грузовичок, требовались длинные веревки; тогда вытягивающие его лошади сами стояли бы на твердой почве. Тиффожу пришлось сдаться местной жандармерии, где ему предоставили для ночлега какую-то мерзкую клетушку. Наутро грузовик вытянули-таки из лужи, но мотор решительно отказался заводиться. Тиффож вновь переночевал в прежнем закутке и только на следующий день добрался до Морхофа, опоздав на сутки.
Лейтенант Тешемахер встретил его едва ли не с распростертыми объятиями.
— Тут вчера в торфяниках под Валькенау нашли жмурика, — поведал он.
— Я уж боялся, что это ты. Мне по телефону сообщили приметы — почти все сходились. Притом любопытно, что из лагеря никто не сбежал, и в окрестных деревнях никто не пропал.
Всегда внимательный к символам и совпадениям, Тиффож, разумеется, не мог пропустить сообщение лейтенанта мимо ушей. Он выяснил, что неопознанный труп доставлен в Валькенау, где хранится в здании местной школы, пустующем по причине пасхальных каникул. Поскольку деревня располагалась всего в двух километрах от лагеря, он при первом же удобном случае отправился взглянуть на мертвеца.
— Обратите внимание на изящество рук и ступней, на тонкость черт, на его ястребиный профиль, который не портит даже высокий лоб. По облику настоящий аристократ, что, впрочем, подтверждает и его хламида, словно бы вытканная из золотых нитей, и вещицы, захороненные вместе с ним, наверняка, чтобы они служили ему в загробном мире.
Вторжение Тиффожа в классную комнату прервало лекцию, которую г-н Кайль, кенигсбергский профессор антропологии и археологии, читал полудюжине слушателей. Аудитория состояла из мэра, коротышки в очках, наверняка учителя, который, кстати, и оповестил Кенигсберг о находке, и нескольких местных заправил. Возлежащий перед ними на столе полуголый, замаранный торфом мертвец, с морщинками, как у восковой фигуры, довершал сходство собрания с уроком анатомии. Аскетическое, одухотворенное лицо мертвеца было натуго перетянуто узкой глазной повязкой с прикрепленной посредине металлической шестиконечной звездой.
Из объяснений профессора Тиффож узнал, что подобных торфяных людей время от времени находят в Дании и северной Германии, причем, в столь сохранном виде, что селяне всякий раз подозревают несчастный случай или убийство. На самом же деле это древние германцы, чей обычай ритуального утопления в болоте восходит к первому веку нашей эры, а то и к еще более раннему периоду. К сожалению, сведения о тогдашних германцах содержатся лишь у Тацита, судившего о них понаслышке, ввиду чего трактат «Германия» не может считаться авторитетным источником, подчеркнул г-н Кайль. Далее он обратил внимание слушателей на удивительную сохранность кожи мертвеца, несмотря на его двухтысячелетний возраст, позволившую местным жандармам снять у него отпечатки пальцев. Затем профессор сообщил, что самолично провел вскрытие трупа, и состояние его легких позволяет утверждать, что этот человек умер, захлебнувшись. Впрочем, на теле отсутствуют какие-либо раны или следы насилия. Тут профессор смолк, улыбнулся, принял важный и таинственный вид и как-то заговорщицки глянул на двухтысячелетнего покойника, словно только им двоим был ведом некий пикантный секретец. Выдержав паузу, г-н Кайль торжественно возгласил, подчеркивая каждое слово:
— Дамы и господа (надо сказать, что дамы отсутствовали), я лично произвел резекцию желудка, а также тонкой и толстой кишок нашего прапредка. Его органы пищеварения, хотя и ссохлись, но превосходно сохранились и даже содержали остатки пищи. Таким образом, я получил возможность строго научно,
— последние слова он проскандировал по слогам, — установить, что данный человек ел перед смертью. Последний прием пищи — я сумею это доказать — имел место за полсуток или за сутки до кончины и состоял из гречишной, — если быть точным, из той разновидности гречихи, которую в народе называют водяным перцем, — кашицы, приправленной в разных пропорциях укропом, шпинатом, ипомеей, ромашкой. Не думаю, однако, что подобная вегетарианская похлебка была повседневной пищей древних германцев — охотников и рыболовов,
— скорее, пищей сакральной, чем-то вроде последнего причастия. Видимо, смертник, перед ритуальным жертвоприношением, вкушал ее в кругу нескольких посвященных.
— Что же касается точной датировки данного жертвоприношения, то она, разумеется, невозможна. Однако относится оно, безусловно, к первому веку нашей эры, поскольку возле тела обнаружена золотая монета с изображением Тиберия. Это и есть самое удивительное наше открытие. Можно ведь предположить, что трапеза данного знатного германца, наверняка вождя, накануне его страшной, но добровольной гибели, состоялась в тот же год, — а может быть, и час! — что и Тайная Вечеря, последний ужин Христа с его учениками, предшествующий Страстям Господним. Таким образом, в то самое время, когда на Ближнем Востоке зародилась иудей-ско-средиземноморская религия, здесь, в Германии, существовали сходные ритуалы, возможно, свидетельствующие о независимом формировании религии собственной, истинно нордической.
Профессор вновь умолк, словно потрясенный величием собственной догадки. Затем продолжил уже менее торжественно:
— Также хочу обратить ваше внимание, что торфяник, где было обнаружено тело, располагается в ольховой роще. А ведь в подобной же разворачивается действие самой знаменитой и самой таинственной баллады величайшего из немецких поэтов Гете — «Лесной царь"1. Она ласкает наш германский слух, она умиляет наши германские сердца. Это подлинное воплощение германского духа. Поэтому я предлагаю — и буду отстаивать свое мнение в Берлинской академии наук — занести этого человека в археологические анналы под именем Лесного царя.
И профессор продекламировал:
Тут в класс влетел запыхавшийся батрак и что-то зашептал на ухо профессору.
— Господа, — возгласил г-н Кайль, — мне сообщили, что в том же торфянике только что нашли еще одно тело. Думаю, всем нам необходимо немедля отправиться на болото, дабы поприветствовать очередного посланца из тьмы веков.
Рабочие не решились самостоятельно извлечь тело из трясины. Оттуда выглядывала только голова, точнее, правый ее профиль, впечатанный в черную жижу, словно выбитый на медали. Он был почти торфяного цвета, так что смахивал на барельеф, вылепленный из самого же торфа. Видимо, мертвец сильно усох, так как головка казалась вовсе детской, а печальное личико и шапочка из трех грубо сметанных лоскутов ткани придавали покойнику сходство с заключенным, точнее, с каторжником. Дождавшись профессора, рабочие взялись за лопаты. Сперва они полностью отрыли голову, потом плечи, покрытые чем-то вроде накидки из бараньей шкуры. Затем явилось на свет и все одеяние целиком, которое, однако, казалось пустым. Когда «очередного посланца из тьмы веков» уложили на траву, присутствующие, заглянув под его пастушеский плащ, смогли убедиться, что туловище и впрямь истлело — одну только голову отчего-то пощадили века.
Note14
В оригинале: «Ольховый король». Также дословно переводится название романа М. Турнье