Он несколько секунд простоял молча. В комнате опять воцарилась тишина. У Чикайи перехватило сердце от ужаса и стыда. Он никогда не думал, что Тарек способен занять такую позицию, хотя, обозревая ситуацию ретроспективно, он начал понимать, что высказанная Защитником точка зрения присуща тому изначально, и никакого предательства прежних идеалов Тарек не совершал. Наверное, Тарек затем и покинул семью, оставил родной дом и друзей, чтобы сражаться за их будущую безопасность, и самим актом прибытия сюда он преобразовал себя из представителя определенной культуры в защитника более универсальных представлений о должном. Может, он и фанатик, но если так, то движет им идеализм, а никак не лицемерие. Если за Барьером обитают разумные существа, сколь угодно чуждые ему, он все равно меряет их той же меркой, с какой подходит ко всем остальным.
Тарек сошел с трибуны. После него встал Сантуш, еще один новоприбывший, и произнес пылкую речь в поддержку Мурасаки, используя примерно так же леденящие кровь выражения. Когда он закончил, полдюжины человек подхватились с мест и принялись наперебой перекрикивать друг друга.
Тарек с некоторым трудом восстановил тишину.
— Есть ли еще вопросы к Расме и Чикайе, или же нам целесообразно перейти к внутрифракционным прениям?
Вопросов не оказалось. Тарек обернулся к ним.
― Я должен попросить вас покинуть собрание.
Чикайя бесстрастно ответил:
― Удачи.
Тарек неохотно улыбнулся в ответ, точно пытаясь показать, что они оба в конечном счете могут преследовать аналогичные цели, отстаивая их по-разному.
Потом сказал:
― Не знаю, как долго это будет продолжаться, но мы не выйдем отсюда, пока не примем решение.
Выйдя в коридор, Расма повернулась к Чикайе.
― Откуда они? Мурасаки и Сантуш?
― Понятия не имею. В их сигнатурах это не указано.
Он проконсультировался с кораблем.
― Они оба прибыли с Пфаффа,[104] но истинное происхождение предпочли не разглашать.
― Откуда бы они ни оказались, напомни мне в случае чего, чтоб и ноги моей там не было.
Ее затрясло. Она безвольно обхватила себя руками.
― Стоит ли нам дожидаться их вердикта? Он может последовать и довольно нескоро. Им все равно придется огласить его публично.
― Ты о чем? Не думаю, что нам стоит возвращаться в Синюю Комнату.
― Как насчет моей каюты?
Чикайя расхохотался.
― Ты себе даже не представляешь, как это сейчас заманчиво звучит.
― Именно так оно и должно прозвучать.
Расма взяла его за руку, и он понял, что она не шутила.
― Эти тела быстро обучаются. Особенно если сохранилась память о прежнем увлечении.
― Я думал, с этим все кончено, — сказал Чикайя.
― Это персистентность как она есть.
Она повернулась к нему лицом.
― К кому бы ты ни был до сих пор привязан, обещаю, что воспоминания о нашем заочном соревновании вылетят у тебя из головы и больше никогда не вернутся. — Она усмехнулась собственному преувеличению. ― Ну или, по крайней мере, я все для этого сделаю, если ты посодействуешь.
Чикайя лишился дара речи.
Ему все в ней нравилось, но какая-то очень глубокая часть его личности все еще вела себя так, точно держаться от нее подальше было делом чести.
Он попытался подобрать нужные слова.
― Я в семь раз тебя старше. У меня тридцать один ребенок. Шесть поколений моих потомков старше тебя.
― Угу, я уже это слышала. Ты стар, ты очень стар, ты супер-стар и на грани маразма. Но мне кажется, что в моих силах оттянуть тебя от края пропасти.
Она прильнула к нему. Запах ее тела понемногу обретал особенную значимость.
― Если у тебя есть шрамы, я их все обцелую и сведу.
— Я хочу, чтобы они оставались неприкосновенны.
— Ладно, как хочешь. На самом-то деле я, конечно, бессильна их стереть.
― Ты замечательная. Но ты слишком мало обо мне знаешь.
Расма издала недовольный стон.
― Да прекрати ты поучать всех с высоты четырехтысячелетнего жизненного опыта. Твой возраст не является естественной единицей измерения времени, с коей долженствует сопоставлять все остальное.
104
Планета названа в честь немецкого математика