Может быть. Все может случиться. Эта мысль стремительно проносится в голове у Малин: вспоминаются случаи с американскими полицейскими, которые приезжали на заброшенные фермы и получали пулю в голову, происшествие с коллегой, застреленным в Нючёпинге каким-то психом. Малин знала этого полицейского, он учился на год позже ее в академии, но близко они не общались.
Она еще раз стучит в дверь.
Снова тишина.
Лишь шуршание леса, живых деревьев вокруг.
— Наверное, сбежала, — говорит Зак. — Или затаилась внутри.
— Мы вышибем дверь, — говорит Малин.
— Ты сначала проверь, заперта ли она, — усмехается Зак.
Малин медленно подносит руку к дверной ручке, поворачивает ее вниз — и дверь открывается, словно кто-то специально оставил ее незапертой. Словно кто-то хотел, чтобы они вошли.
В холле тряпичные коврики, деревянная скамья на недавно оциклеванном дубовом полу.
«Все такое чистое, ухоженное», — думает Малин.
В доме тихо.
Она заходит в холл. Зак позади нее, она ощущает его горячее дыхание и знает, что он делает прочим знак рассредоточиться вокруг дома, а одному остаться охранять дверь, быть готовыми ворваться внутрь, если что-нибудь случится.
Кухня.
Любовно отремонтированная — видимо, оставшаяся с сороковых годов, кафель в цветочек, опять тряпичные коврики. Вечерний свет красиво падает тонкими лучами через кружевную штору на окне. Кофейник включен на плите, кофе готов, в духовке что-то печется, запах свежих булочек окутывает кухню. Малин видит на столе противень, накрытый полотенцем, — под его изгибами явно скрываются ароматные пшеничные хлебцы.
— Что за чертовщина? — восклицает Зак.
Малин шипит на него. Они проходят дальше в дом, в гостиную, где работает телевизор. И в этой комнате тоже возникает ощущение остановившегося времени.
На письменном столе компьютер.
По скрипучей лестнице они поднимаются на второй этаж. Стены облицованы шпоном, тут и там развешаны трехцветные литографии, изображающие бескрайние поля с тракторами. В спальне, единственной комнате на втором этаже, стены выкрашены в белый цвет, лучи солнца падают через сводчатое окно, на натертом полу снова тряпичные коврики, и все сияет чистотой, словно хозяйка дома пытается за счет этого что-то прогнать — или что-то создать.
— Она где-то здесь, — шепчет Зак.
— Да, она где-то рядом, — отвечает Малин. — Я это чувствую. Она совсем близко.
Малин направляется вниз по лестнице, открывает дверь в подвал — запах масла нарастает с каждым шагом.
Масляная котельная, ярко-зеленая. Помещение идеально чисто. На полочке — моющие средства, но никакой хлорки.
Металлическая дверь, чуть приоткрытая, наводящая на мысль о бункере.
Малин указывает на дверь.
Зак кивает.
Малин распахивает дверь, ожидая увидеть Лолло Свенссон свисающей с потолка, в окружении атрибутов средневековых пыток — по контрасту с комнатами наверху, с этой патриархальной крестьянской идиллией.
И тут она видит ее.
Та сидит за столом для пинг-понга, заваленным куклами, яркими деревянными и мягкими игрушками. На ней тонкое розовое платье.
На полке — кукольный домик. Вдоль выкрашенных белой краской бетонных стен составлены штабелями картонные коробки.
Лолло Свенссон улыбается им — это совершенно другой человек, суровые черты лица смягчились, во всем теле, в котором Малин только что ожидала обнаружить душу убийцы, ощущается покорность.
Возможно ли это?
В твоем теле — душа убийцы?
— Я знала, что вы вернетесь, — шепчет Лолло. — Спустилась сюда и стала ждать. Ждала, что вы придете.
«Душа убийцы, — думает Малин. — Она есть в каждом из нас».
27
Лес дышит на Линду Карлё, но его легкие больны.
Только вечером становится достаточно прохладно для пробежки, хотя большинство считает, что по-прежнему стишком жарко. Беговая тропа в лесу Рюда пуста — никого, кроме нее самой. Ноги в новых кроссовках от «Найк» отбивают шаги по дорожке, фонари погашены. Она даже не знает, включают ли их летом, в такое время года светло допоздна, если только небо не затянуто облаками.
Может быть, глупо бегать одной по лесу, учитывая все то, что произошло, пока полиция не поймала преступника. Кто знает, что тебя может подстерегать?
Но она не боится. Набирает полные легкие воздуха, вдох задерживается в теле, в мозгу. Сердце бьется учащенно, но все под контролем — как будто она усилием воли может управлять важнейшей мышцей тела.
Она пробегает не менее двух миль[16] в неделю, в любое время года. Участвует в Стокгольмском марафоне, выступает за границей: зимой, когда бежать особенно тяжело, она думает о Токио, Нью-Йорке, Лондоне, Сиднее, представляет себе, что вокруг не деревья, а небоскребы и огромная толпа. Ей сорок один, и она в отличной форме.