Наяда в шапке с козырьком
— Осторожнее, не испачкайтесь! На лестнице ремонт… — протискиваясь между перилами и заляпанными извёсткой дощатыми козлами, объявила Тоня.
Впрочем, можно было и не объявлять. Луша и так будет аккуратна. А Руся — вон, уже рукав весь белый… Этот через секунду забудет о таких мелочах, особенно если вознамерится побегать по лестнице наперегонки с лифтом.
«Какие всё-таки они разные. Только внешне похожи как две капли воды. Впрочем, и это только на первый взгляд…» — Тоня-то их прекрасно отличала даже тогда, когда они ещё ползали по дому в одинаковых подгузниках. Характер не спрячешь…
В квартире на Итальянской, наконец, стало шумно. Тоню радовали гости…
— Ух ты, какая огромная квартирища! — восхищённо протянула Луша, оглядывая высоченный шкаф в прихожей с гипсовыми и бронзовыми головами, пылящимися наверху, — наследство, доставшееся нынешним хозяевам от деда-скульптора.
Тут же, рядом с рогатой старинной вешалкой для пальто, стояла на табуретке бронзовая девица, изначально совершенно обнажённая, но обвешанная Тониным цветастым платком и какой-то шалью с кистями. То ли для красоты, то ли чтоб не замёрзла…
— Тоня, кто это?
— Наяда [1] … Ну, или нимфа. Она дочь Зевса, вообще-то, — улыбнулась Тоня, — но с тех пор, как я стала иногда вешать на неё мой белый «лабораторный» халат, я зову её Селитра Ивановна.
Руся хихикнул, и немедленно нахлобучил на Селитру Ивановну свою трикотажную шапку с козырьком. Шапка спустилась нимфе на самые брови.
— Смотри, Лу, теперь у неё модный прикид.
Луша улыбнулась. Осторожно потрогав пальцем отполированный множеством прикосновений нос Селитры Ивановны, спросила Тоню:
— Ты всегда тут живёшь?
— Да нет. Вообще-то я на Васильевском живу. Комната у меня там своя. А здесь — моя сокурсница жила. У неё муж — дирижёр. Его позвали… ну, словом, в Европу пригласили, оркестром руководить. Квартиру хозяева продавать будут. Попросили пожить — пока. Вот живу, цветы поливаю, покупателей впускаю, которых агентство присылает. Пыль с наяды сдуваю… Ну и до работы мне отсюда удобнее добираться…
Тоня вздохнула. Если честно, одной ей было не слишком уютно в огромной пустой квартире со скрипучим паркетом и жутковато рычащей водогрейной колонкой в ванной. И гости. Гости, так любившие набиваться в комнатку на Васильевском, сюда почему-то не шли…
Весело здесь становилось только в выходные: при полном параде, сияющий, довольный, что наконец наступила очередная суббота, из училища являлся Глеб.
Пока Луша с Русей пили на кухне молоко с печеньем, Тоня постелила им на широченном диване в гостиной.
Через пять минут, умывшись и вычистив зубы, они уже сидели в пижамах друг напротив друга, поджав ноги по-турецки, и о чём-то негромко разговаривали.
— Укладывайтесь поскорее, — Тоня, заглянувшая пожелать близнецам спокойной ночи, взялась за выключатель.
— Тоня, ты хоть расскажи нам про Глеба-то, — блеснув глазами и натягивая одеяло до подбородка, попросила Луша, — Как это он у тебя появился? У тебя же раньше никакого Глеба не было…
— Не было, — подтвердила Тоня. — А потом взял да и появился… — Она задумалась, одной рукой придерживая ворот халатика, другой рассеянно поправляя волосы. — Я его в Заполярье нашла. Я ж там три года проработала…
Ребята молча ждали продолжения рассказа. Но Тоня, словно опомнившись, тряхнула головой, бросила озабоченный взгляд на часы, и снова взялась за выключатель:
— Завтра вы его увидите своими глазами. Он сам вам всё расскажет, если захочет. — А теперь — спать, и немедленно. Бона ноттэ! Спокойной ночи!
Нервных просим удалиться
Колокольный перезвон на лестничной площадке четвёртого этажа не утихает — дверной звонок в квартире на Итальянской то и дело возвещает о приходе очередного гостя.
В честь начала каникул и приезда близнецов здесь устроена грандиозная вечеринка! Оживлённые голоса, звон посуды, звуки рояля, восклицания, какие-то хлопки, визг, хохот и даже лай. Из кухни плывут ароматы ванили, имбиря, яблочного пирога с корицей, а из импровизированной гримёрной, устроенной в кабинете, доносятся пронзительные запахи лака для волос и акриловой краски.
Огромная старая квартира преобразилась, даже тёмный рассохшийся паркет не скрипит, а весело поёт. На радостную и слегка бестолковую кутерьму с высоких шкафов в прихожей благосклонно смотрят гипсовые головы. На полочке у зеркала красуется принесённая кем-то из гостей тыква, с уже вырезанными глазами, бесшабашной ухмылкой и зажжённой свечкой внутри. Бронзовая наяда, стоящая на табуретке в углу коридора, превратилась в модный манекен, завешанная шарфами, платками и детскими куртками — на старинной рогатой вешалке не хватает места…