– Будь ты figmenta, у меня не было бы таких оргазмов.
Полусветов развел руками.
– А скажи, что ты почувствовал, когда остался без души?
Полусветов помолчал.
– Облегчение…
С детства мне снится один и тот же сон, в котором мой герой мучительно ищет старшего брата: однажды они разминулись в густом ивняке, джунглях провинциального детства. Поиски – безрезультатны, родители – безутешны. Но мальчик уверен в том, что брат жив, хотя и не может объяснить, на чем основывается его убеждение. И всю жизнь его не оставляет смутное и мучительное ощущение неполноты бытия вдали от брата.
Наконец, через годы он возвращается в места, где прошло его детство, и вновь спускается в ивовые заросли. Легкое золото солнечного света льется сквозь невесомую зелень, плещется на глинистых дорожках, и по мере углубления в заросли тревога оставляет мужчину, который вдруг отчетливо понимает, что мелькнувший за поворотом мальчик – его брат, и они вот-вот встретятся, соединятся, станут целым, то есть исцелятся, и жизнь приобретет завершенность. Эта последняя встреча, встреча с собой, замыкает круг бытия, где смерть противостоит рождению, но не жизни…
Иногда в моих сновидениях возникает другая комната. Чаще всего этот сон случается, когда боль становится невыносимой, когда кажется, что уперся головой в непробиваемую стену и жить просто не стоит. Я встаю и выхожу в другую комнату. Старенький платяной шкаф с катушкой для ниток вместо ручки, узкая железная кровать. У окна с пепельно-серой тюлевой занавеской – письменный стол, над которым склонился мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Машинальным движением локтя – этот жест одиночества мне слишком хорошо знаком – он прикрывает книгу, но ко мне не оборачивается, только ниже склоняется над столом. А я почему-то не могу сделать хотя бы шаг – вероятно, таковы законы этого сна. В комнате – зеленоватый аквариумный полусвет. Мы не произносим ни слова. Я не знаю, сколько длится наша молчаливая встреча. Ничего не происходит. Возможно, мальчик за столом – я, а увидеть себя во сне – дурная примета. Наконец, картина начинает меркнуть, расплывается, гаснет. Всё. Я просыпаюсь. И хотя жизнь вроде бы ничуть не изменилась, боль уже не кажется безысходной – это, конечно, не исцеление, но жизнь, пусть ненадолго, обретает цель… Жаль только, что не удалось рассмотреть название книги.
Время от времени я вижу другой сон – сон о преследователе. Как ни прибавляй ходу, от него не оторваться. Он загоняет меня на безлюдную ночную улицу с немногими фонарями, бросающими тускло-желтые пятна на сплошные бетонные заборы, за которыми высятся решетчатые скелеты подъемных кранов, трубы и башни. Улица кажется бесконечной. Никакого укрытия. Я слышу тяжелое дыхание преследователя – и снова бросаюсь бежать. Похоже, долго мне не выдержать. Забор справа вдруг обрывается, я сворачиваю к многоэтажному дому с выбитыми окнами и дверями. Но мгновенная вспышка надежды – затеряться в лабиринте этажей, коридоров, комнат, – тотчас сменяется отчаянием: дверь, в которую я метнулся, ведет в тупик. Я прижимаюсь спиной к шершавому кирпичу, медленно опускаюсь на корточки, шарю по загаженному полу в поисках обломка кирпича или палки, дыхание и шаги преследователя приближаются, вот он уже метрах в пяти, нет, метрах в трех от меня, сердце болит, мышцы сводит, я уже различаю его черный силуэт, он останавливается…
«Боже! – с трудом выдавливаю я из пересохшего горла. – Ну что вам от меня нужно?»
«Вот уж нет! – со злобой в голосе возражает он. – Чего вы от меня хотите? Ведь это ваш сон».
Быть может, самое любопытное в процессе чтения – неуловимый момент превращения читающего в читаемое, читателя – в книгу, которая в какой-то миг начинает нас читать. И даже странно, почему, дочитав до конца, мы не меняемся физически: ведь за эти часы или дни прожито столько новых жизней, и заново – собственная. Иногда это ощущение вызывает у меня радость, иногда – ужас.
У сновидений нет ни прошлого, ни будущего, их время – всегда.
Рай – это не «вчера» и не «завтра», он одновременно «еще» и «уже» – и тем подобен аду.
Мы еще не ушли, но уже уходим.
Увы, нам никогда не забыть, но никогда же и не вспомнить всего того, что нам хотелось бы забыть или вспомнить.
Мартин Бубер однажды заметил, что еврейское слово «конец» (в словосочетании «конец света») означает еще и «цель». Мир, движущийся к неизбежному концу, обретает цель, придающую смысл человеческому существованию. Тора начинается со второй буквы еврейского алфавита – «бет». По мнению комментаторов, это не случайно: к истинному началу – «алеф» – человек обречен стремиться безо всякой надежды на достижение цели, однако только этим стремлением и оправдана жизнь человеческая, само существование человека, который есть процесс, движение, порыв. Ибо он – causa fiendi[1], causa movens[2], causa finalis[3]. То есть, как считал Спиноза, – causa sui[4].