Души у меня как не было, так и нет. Эту пустоту я ощущаю физически, и она не дает мне покоя. Она шевелится, как белое, пытаясь принять форму, но не находит ее, и я знаю, что никогда не найдет, но сами эти попытки оставляют надежду, которая, наверное, и заменяет душу. Иногда мне кажется, что эта пустота стремится принять форму Коры – не ее тела, конечно, но чего-то такого – je ne sai pas quoi[10], без чего жизнь не стоила бы ничего…
Мы поднимаемся по Петровке к монастырю, сворачиваем на Страстной бульвар и неспешно шагаем вверх, пересекаем Тверскую, спускаемся к Никитскому, который плавно переходит в Гоголевский, потом – в Обыденский переулок и возвращаемся домой.
Мы не забываем о Кромлехе, о великой битве, которая никогда не кончается, как и та, которую ведут так называемые обыкновенные люди. Они тоже сражаются с утра до вечера – и не только за теплый туалет, женщину и еду. Они сражаются за жизнь без трудностей и сложностей, за то, чтобы Христос не бередил душу, а Джоконда не бередила сердце, и мы будем последними, кто их за это осудит.
Наши дни наполнены теплом и покоем.
Почти каждый день мы занимаемся живописью.
Кора мечтает однажды написать копию Джоконды, но пока у нее неважно выходят даже кувшины и мячи. Однако у нас впереди много времени. Когда-нибудь у нее может получиться ее Джоконда. Какой она будет – пусть этот вопрос пока останется без ответа.
Ну а я пытаюсь упорядочить воспоминания о тех событиях, которые мы с ней пережили. Для человека вроде меня, выбравшего свободу, но отказавшегося воспользоваться всеми ее возможностями, – не худшее занятие, позволяющее сохранять равновесие между игрой ума и памятью сердца.
Мы всё помним, понимая, что наша жизнь – Кромлех, и чуткий слух ловит звуки великой битвы в шуме повседневности, но радости нас это знание не лишает.
Пройдет еще очень много времени, прежде чем нас настигнет безвестный и трепетный час кончины, настигнет в сражении или в покое, и мы уйдем, мы скроемся в сени смертной, но я верю, что и там Кора останется рядом со мной – нет, не среди званых и призванных, не среди праведников и ангелов, а где-то там, в мирной тени забвения, – там, слева от Бога…
Тринадцать, говорю я,тринадцать.