Граф замолчал при виде восторженного, озадаченного лица Псаренка, слушавшего во все уши, но ничего не понимавшего.
— Есть два способа рыцарского поединка, — продолжал он, с пьяной тщательностью выговаривая слова, обращаясь только к Псаренку, хотя Хэл видел, что все смотрят только на него. — Один — научить человека и коня атаковать в лоб кого бы то ни было и валить наземь, даже если промахнулся копьем. Некоторые даже поговаривают, что подобный рыцарь на достойном коне может проломиться даже сквозь крепостную стену.
Послышался ропот — отчасти устрашенный, отчасти благоговейный — со стороны тех, кому доводилось повидать подобных тяжелых коней.
— Сие называют французским методом, — повел дальше Брюс. — Немецкий метод требует более легкого коня, обученного избегать контакта с противником. Отскакивать в сторону. Плясать. Как только враг миновал тебя, езжай за ним, и прежде чем он сможет поворотить свое громадное животное, бей его туда, где он меньше всего ждет.
Раздалось коллективное «а-а-ах» понимания, и все закивали друг другу.
— Как вы сделали с гасконцем, — добавил Псаренок.
— Истинно, — ответил Брюс. — Так меня учил Древлий Храмовник. Но немецкий метод предназначен для войны, а не для турниров. Так что сейчас им не слишком-то пользуются, потому что турнирные рыцари не любят его. Неблагородно. Его и немецким-то зовут, чтобы оскорбить этот народ, потому что по-настоящему его надлежит называть сарацинским. Именно этот народ научил ему рыцарей христианского мира, и урок сей достался дорогой ценой, однако близко к сердцу его приняли немногие, и Древлий Храмовник Рослинский — один из них. Не так должны сражаться рыцари — gentilhomme предпочитают французский способ, просто потому, что он французский. L’âne du commun est toujours le plus mal bâtе́.
«Осел простолюдина почти всегда оседлан скверно», — Хэл не знал, стоит ли это переводить, но выпивка помогает находить общий язык.
— Уоллес дерется не как французик, — произнес голос из темноты, и остальные засмеялись.
— Сэр Уильям, — выговорил Брюс, подбирая слова, словно нашаривая в кошеле среди поллардов полновесные монеты, — присоединился к нобилям совсем недавно. Остается уповать, что он усвоит обычаи рыцаря на славу, — но только не французский метод.
— А трудно быть рыцарем? — спросил Псаренок, вызвав тем смешки считавших, что отрок задает слишком много вопросов.
Брюс ощутил, как его затягивают эти темные, чистые глаза, будто увлекая далеко прочь от центра; его вдруг охватил страх, мешающийся с ликованием, будто едва оперившегося птенца на высоте, собирающегося впервые сорваться на крыло.
— Вынашиваешь планы податься в рыцари? — вопросил Уилл Эллиот, и хотя вопрос сочился сарказмом, все изумились, когда Псаренок яростно затряс головой:
— Нет. Я оставлю это Джейми. Я буду копьеносцем. Это они выигрывают сражения.
— Устами младенца, — напыщенно возгласил Сим.
— Какому Джейми? — поинтересовался Брюс. Хэл объяснил ему, и Роберт осовело кивнул.
— Юный Джеймс Дуглас во Франции, у епископа Ламбертона. Ныне он государь Дугласский, хоть и не вошел еще в возраст, и сейчас его земли у Клиффорда.
— Джейми их вернет, — непререкаемо заявил Псаренок. — Когда будет рыцарем. Трудно ли быть рыцарем, государь?
— Достаточно трудно, хоть обучение этому — отнюдь не самое трудное. — Отвечая, Брюс сам подивился собственным словам. — Труднее всего соблюдать обеты.
— Какие обеты, господин?
Вопрос обрушился с неизбежностью камня, катящегося с горы. Хэл уже хотел было встрять, видя странное, полуошеломленное выражение лица Брюса, когда граф заговорил.
— Какие же обеты ты потребовал бы от рыцаря? — вопросил он, и все примолкли, пристально глядя на Псаренка, ощутив, что что-то затевается, да не понимая, что именно. — Говори! — потребовал Брюс, пуча глаза. — Jamais chat emmitouflе́ ne prit souris[68].
Мыши в безопасности, потому что все коты закутаны. Кроме одного.
— Никогда не лгать, — ответил Псаренок, наморщив свое юное лицо и вспоминая всю ложь, выслушанную прежде, — в первую голову сказанную матушкой, когда она ввела его через ворота замка Дуглас. «Лишь малую капельку, — поведала она, — и я ворочусь».
Окружающие закивали с одобрительным хмыканьем, хоть и не знали, какие причины побудили отрока к такому выбору.
— Не травить собак, — сказал Псаренок, и ропот стал сердитым, потому что тут причину знали все.
— Николь не конфузить даму, — провозгласил Псаренок, смутно припоминая кое-что из рассказанного Джейми, и вдруг в замешательстве отчетливо вспомнил Агнес, когда Мализ пришел за ней — и графиней Изабеллой. И вспышкой мелькнувший образ подпрыгивающей ноги Агнес с туфелькой графини, колеблющейся на грани падения.