— Фартинг за ваши мысли.
Голос вкрадчиво обвился вокруг него, будто троянский змей, вернув к действительности, — к слякотной дороге, к августовской мороси, сеющейся за шиворот. Хэл подумал о каменном кресте в Хердманстоне, женщине и дитяти, погребенных под ним, — и насколько все это кажется далеким…
Обернулся к улыбающемуся лицу. Волосы выбились из-под ее шапочки и барбетта; похоже, ничто не способно надолго удержать в узде дикую свободу в душе этой женщины.
— Не стоят они энтова, — отозвался Хэл. — Вам причитается обрезь[54] на сдачу даже с такой мелочишки, аки новехонький сребряный фартинг.
— Вы даже вполовину не такой деревенский простачок, каким уповаете казаться, сэр Генри, — певучие переливы голоса Изабеллы скрадывали язвительность, — и посему я желала бы, чтоб вы не говорили так, будто идете за плугом.
Хэл поднял на нее глаза. Они провели вместе достаточно много времени, чтобы он научился различать ее настроения по осанке — от гнева ее тело цепенело, что на самом деле соблазняло Хэла, хоть он и знал, каким бичеванием это сопровождается.
— Я ходил за плугом, — сообщил он, вспомнив дни, когда отроком семенил за парой волов, погоняемых Быком Дэйви, шагавшим по-пахарски враскорячку: одна нога на траве, другая на почве, а между ними борозда глубиной в ладонь. Дэйви был тятей Красного Плаща, вдруг вспомнилось ему.
Сам Сим — постарше и посильнее, каким и оставался на протяжении всей жизни Хэла, — показал ему, что делать с червями. Они аккуратно собирали извивающихся тварей, выцарапанных на свет Божий сохой, и возглашали, будто ритуал: «Тута будеши, комахо. Трудися».
Изабеллу это заявление не удивило; она уже пришла к тому, что от этого человека можно ожидать чего угодно.
— Вы уже давненько не следовали за плугом, — ответила она с улыбкой, и Хэл посмотрел на нее сурово, как старый священник, что было ему совсем не к лицу и чуть не вызвало у нее смех.
— Став мужчиной, я оставил детские пустяки, — изрек он, а поскольку сидел верхом на Балиусе, смог поглядеть на нее сверху вниз.
— И похоже, набрались напыщенности, — ехидно заметила графиня. — Воспринимаю сие как намек, чтобы я тоже отбросила детские пустяки. Но не страшитесь: полагаю, муженек припас для меня урок-другой, а уж Дьявол, как вам всякий скажет, приготовил к моему скорому прибытию специальный покой.
Изабелла резко натянула поводья, выворачивая иноходцу голову, и тот протестуще взвизгнул.
— Трудно решить, что хуже, — бросила она, отворачивая прочь от Хэла, — хотя Дьявол, думается мне, будет менее ужасен, нежели граф Бьюкенский, и менее скучен, нежели пахарь Хердманстонский.
Чертыхнувшись, Хэл полуобернулся, подыскивая слова извинения и костеря себя за глупость, — Господи Боже, да с какой стати он взял такой тон, будто какая-то сварливая старая карга?
Всхрапнув, могучий боевой конь натянул поводья, испытывая ездока на крепость. Хэл, хоть еще и не обвыкся с такой высотой над землей, уже ездил на боевом коне вроде этого — Великом Леки, отцовском дестриэ, учась владеть пикой и мечом. Леки не так лучился великолепием, как Балиус, но его содержание обходилось ничуть не дешевле.
Хэл увидел Пекса — конюха, отправленного Брюсом позаботиться, чтобы Балиус добрался до Бьюкена, — угрюмо сидевшего в телеге, отведенной исключительно под овес, горох и бобы, предназначенные животному в фураж. Еще вопрос, мрачно подумал Хэл, что заботило Брюса больше: возвращение графу Бьюкену лоснящегося Балиуса или лоснящейся жены.
Поворотил обратно вперед — и оцепенел. Черный, жирный, зловещий, как вороново крыло дым устало уплывал в свинцовое небо. Хэл осадил Балиуса, чувствуя скопившуюся мощь животного, всегда казавшуюся готовой к взрыву. Пекс, раскачиваясь в телеге, подскакивающей на ухабах, встал и вытянул шею, чтобы разглядеть.
— Мы тама остановимся? — радостно спросил он. — Глянь-кось, они уж и огонь развели. Жаркие мирянки и теплые постели в ночь, такось, ваша честь?
Хэл лишь зарычал и сплюнул, и Пекс, привыкший к более ласковому обхождению, чем то, которым отпущенный паладин его хозяина и якобы рыцарь удостаивает собак, поглядел на Хэла с этаким отвращением; эти лотианцы грязны, как свиньи, с манерами под стать, и самое лучшее в их вожаке, этом так называемом сэре Хердманстонском, — его конь, который вовсе и не его и на которого ему и садиться-то не пристало.
54
Речь идет о бытовавшем в Средние века обычае срезать металл с краев новых серебряных и золотых монет — с одной стороны, это их не обесценивало до некоторых пор, с другой — давало возможность подкопить драгоценного металла. Собственно говоря, гурт — первый способ защиты денежных знаков от подобных махинаций.