Еще не закончив составление учебника, Лев Николаевич решил испробовать свою систему на деревенских мальчишках, но теперь школа была расположена не в соседнем помещении, как когда-то, а в самом доме. Собрались тридцать пять ребятишек, учителями были сам автор, его жена и дети – восьмилетний Сергей и семилетняя Татьяна. Тринадцатого июня Софья Андреевна родила сына, Петю, но Толстой, привыкший уже к этому, больше не волновался и сообщал о событии в письме Страхову между прочим: «Я тотчас же принялся за бумаги и кончил бы все уже к нынешнему дню, если бы не роды жены. (Вчера она родила сына.) На днях пришлю вам рукопись…»[441]
Казалось, ничто не в силах отвлечь его от нового педагогического опыта. Ребятня собиралась то в прихожей, то в столовой, под лестницей, в новом кабинете писателя, который только что построили. Как и десять лет назад, Лев Николаевич восседал посреди своих «ангелов» с сопливыми носами и грязными руками – та же непринужденность и свобода в их взаимоотношениях, что и прежде: все говорили или пытались отвечать одновременно, смеялись, развлекались, набираясь понемногу знаний. Толстой уверял, что, видя этих оборванных, тщедушных ребятишек с ясными голубыми глазами, в которых отражается чистая душа, его охватывает ужас, как если бы он увидел тонущего человека.
Чтобы продемонстрировать успешность своей методики, пригласил десяток учителей провести в его школе неделю. В целях чистоты эксперимента из ближайших деревень привели детей, которые были совершенно не обучены грамоте – следовало выяснить, за какое время они смогут освоить чтение и письмо, пользуясь «Азбукой». Результаты оказались обнадеживающими, и приободренный Толстой стал подумывать о создании своего рода высшей школы для тех детей из народа, кто хотел продолжать учиться, не меняя своего образа жизни, «университета в лаптях», где для тружеников земли преподавали бы высшую математику и иностранные языки. Не хватало только средств. Но предводитель уездного дворянства Самарин сообщил Толстому, что земство располагает кредитом в 30 тысяч рублей, выделенным на нужды образования. Перспектива получить субсидию показалась писателю-педагогу настолько привлекательной, что он даже решился на выборы в земство, хотя административная работа нисколько его не прельщала. Однако оказалось, что сумма кредита – всего 10 000 рублей, и большинством голосов в земстве было решено выделить их на выплату стипендий в Тульской женской гимназии.
Неуспех этот не отвратил Льва Николаевича от его планов, рассчитывая обезоружить оппонентов своей методики, он счел необходимым выступить в ее защиту перед «Комитетом грамотности» в Москве. В назначенный день вошел в зал заседаний, где присутствовали тридцать преподавателей, как переступил бы порог клетки со львами. Впрочем, львы оказались стары и благодушны: после ворчания в адрес возмутителя спокойствия решили, что его методики будут опробованы в одной из московских школ для неграмотных рабочих. В день испытания в городе стояла страшная жара, измученные ученики остались глухи к порывам своего преподавателя. Опыт признан был малоубедительным, выбрали еще две фабричных школы: в одной применяли модную фонетическую методику, в другой – предложенную Толстым. После семи недель обучения специальная комиссия констатировала, что в целом дети в первой из них продвинулись гораздо дальше. Но никакого решения принято не было, вопрос остался в подвешенном состоянии, и писатель решил продолжить дебаты в прессе. Его открытое письмо Шатилову, где утверждалось, что единственным критерием обучения служит свобода, опубликовали «Отечественные записки». Оно вызвало гнев одних и восхищение других. Одновременно Лев Николаевич начал подготовку новой «Азбуки», которая должна была дать возможность ознакомиться как можно с большим числом разных предметов при минимальных затратах времени и сил. Казалось, он в одиночку сражается со всеми чиновниками империи. С трудом удалось выкроить время, чтобы уладить дела с покупкой имения в Самарской губернии и заодно попить там целительного кумыса.
По возвращении Толстого ожидала новая неприятность: в его отсутствие молодой бык насмерть забодал одного из яснополянских пастухов. Допросить хозяина об обстоятельствах происшедшего и о его общественном положении прибыл молодой человек, судебный следователь, с которым Лев Николаевич держал себя свысока. Тогда гость осмелился спросить, действительно ли тот законный сын своих родителей, и дал подписать бумагу, в которой писатель обещал не покидать Ясной Поляны до окончания расследования. Если верить молодому человеку, в смерти крестьянина виноват был хозяин, а не бычок, и прокурор в течение недели должен был отменить или оставить в силе обвинение. Толстой потерял голову. Неделя! Все знают, что неделя эта может затянуться на месяцы и годы! Годы, в течение которых он, граф Толстой, будет под надзором в своем имении, если только его не вынудят еще и предстать перед судом. Он уже видел себя лежащим в рубище на соломенной тюремной подстилке. Судебная ошибка. Скандал. Преступление против человечности. В ярости совершенно забыл о погибшем: если кто и пострадал в этой истории, то только он, Лев Толстой. По обыкновению, первой, кому он пожаловался, была приближенная ко двору Александрин Толстая.
«С седой бородой, 6-ю детьми, с сознанием полезной трудовой жизни, с твердой уверенностью, что я не могу быть виновным, с презрением, которого я не могу не иметь к судам новым, сколько я их видел, с одним желанием, чтобы меня оставили в покое, как я всех оставляю в покое, невыносимо жить в России, с страхом, что каждый мальчик, которому лицо мое не понравится, может заставить меня сидеть на лавке перед судом, а потом в остроге… Всю эту историю вы прочтете в печати. Я умру от злости, если не изолью ее, и пусть меня судят за то еще, что я высказал правду… Если я не умру от злости и тоски в остроге, куда они, вероятно, посадят меня (я убедился, что они ненавидят меня), я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено. Жена смотрит на это с удовольствием – она любит английское, для детей это будет полезно, средств у меня достанет (я наберу, продав все, тысяч 200)».[442]
И он со всей серьезностью развивает свой проект: поселиться сначала около Лондона, потом «выбрать красивое и здоровое местечко около моря, где были бы хорошие школы, и купить дом и земли». Но для того, чтобы «жизнь в Англии была приятна, нужны знакомства с хорошими аристократическими семействами». И в этом-то он и просит Александрин помочь ему. «Если у вас нет таких знакомых, вы, верно, сделаете это через ваших друзей. Два, три письма, которые открыли бы нам двери хорошего английского круга. Это необходимо для детей, которым придется там вырасти».[443]
Наконец, вероятно, желая задобрить набожную Александрин, пишет, что читает «Отче наш» и 37 псалмов, и на минуту, особенно «Отче наш», успокаивает его, а потом он вновь кипит и ни о чем думать и ничего делать не может. Зная характер племянника, Толстая не приняла всерьез его положения. Впрочем, у нее и не было времени вмешаться, четыре дня спустя Лев сообщил, что все уладилось: он получил письмо от председателя суда, в котором тот признал все свершившееся ошибкой и попросил извинений.
Порядок вещей был восстановлен, и Россия уже не казалась столь непригодной для жизни. «Простите меня, если я вас встревожил; но я не виноват; я измучился в этот месяц, как никогда в жизни, и с мужским эгоизмом хотел, чтобы все хоть немного помучились со мною».[444] Через несколько месяцев другой пастух вновь был смертельно ранен быком. На этот раз Толстой сам ухаживал за пострадавшим в течение трех дней, но тот скончался, и хозяин признался, что чувствует на себе вину за его гибель.
Уладив неприятное дело, Лев Николаевич снова вернулся к «Азбуке» и своей школе. Поначалу Соня тоже заинтересовалась преподаванием, тем более что когда-то сдала «экзамены на учительницу». И сама учила детей – Льва, Илью и Таню. Иностранными языками с ними занимались англичанка Мисс Ханна и мадам Рэй из Бельгии. Толстой оставил за собой арифметику и греческий. Но если с крестьянскими детьми был образцом мягкости и терпения, то с родными становился требовательным, раздражительным и несправедливым. То, что можно было простить необразованным детям, которым уготовано жить во мраке, нельзя – потомкам графа Толстого.