Впрочем, на себя эти ограничения Троцкий не распространял. Он встречался с руководителями делегаций в неофициальной обстановке. Чернин вспоминал, что как-то он рассказал о своей беседе с В. Адлером об оставшейся в Вене библиотеке нынешнего советского наркома. Чернин предложил организовать доставку этой библиотеки Троцкому, и тот дал согласие.[527] Троцкий действительно получил венскую библиотеку и передал ее «одному из научных учреждений Москвы».[528]
В то же время нарком искусно исполнял роль «затягивателя переговоров». Между ним и фон Кюльманом происходили длительные споры по поводу полномочий делегации УНР. Продолжались утомительные дискуссии о статусе российских территорий, находившихся под германской оккупацией при формальном признании их суверенитета. Троцкий заявлял, что российское правительство не может считать выражением воли населения заявления, сделанные «привилегированными группами» в условиях оккупации.
Фокке так запомнил Троцкого во время его выступлений, которые звучали искренне и отнюдь не производили впечатления затягивания переговоров: «Этот опасный энтузиаст, с горящими злым блеском темными глазами и профилем Мефистофеля,[529] говорил как бы перед открытым окошком, бросая даже из обложенного германскими штыками и осадными строгостями Бреста опасный посев доноса народам на преступную и своекорыстную опеку их правительств».[530]
Троцкий брал слово по каждому вопросу, произносил длинные речи, останавливался на мелочах, вступал в ожесточенный спор по любому поводу, часто ставя партнеров в тупик. Например, когда Кюльман неосторожно пообещал, что в том случае, если англичане уйдут из Персии, там не останется ни один турецкий солдат, Троцкий тотчас ухватился за эти слова. «Если возникает вопрос в такой широкой постановке, — воскликнул он, — то пришлось бы возбудить вопрос о некоторых других нейтральных странах, например, о Бельгии».[531]
Открыто издеваясь над партнерами по переговорам, Троцкий призывал их ускорить работу, требуя все новых ответов на поставленные вопросы, превращая дискуссию в заколдованный круг. Мирная конференция превращалась в затяжные, бесплодные споры, на которые и рассчитывал Троцкий. Он все глубже погружался в псевдотеоретические рассуждения и сомнительные аналогии вплоть до случаев из истории борьбы населения Аннама (части Индокитая) против французских колонизаторов.
Долго эта трагикомическая ситуация продолжаться не могла, и Троцкий это отлично понимал. Составители 17-го тома сочинений Троцкого обнаружили в архиве записи разговоров «по прямому проводу». Троцкий информировал Ленина о том, что переговоры в Бресте подходят к критическому моменту, грозящему разрывом, на что поступили два ответа: «Сейчас приехал Сталин; обсудим с ним и сейчас дадим вам совместный ответ», а вскоре после этого: «Передайте Троцкому: просьба назначить перерыв и выехать в Питер. Ленин, Сталин».[532] Эти документы свидетельствуют о том, что Сталин постепенно выходил из тени, где пребывал на протяжении 1917 года, и начинал оказывать определенное влияние на решения Ленина. Во всяком случае, Ленин стремился продемонстрировать близость к нему наркома по делам национальностей. Эти записки являлись первым симптомом той опасной игры, которую затеял Ленин, — использования конфликтов между Троцким и Сталиным, чтобы держать обоих не просто в узде, а равноудаленными от себя. Подходило к концу то непродолжительное время, когда Ленин считал Троцкого наиболее приближенным к себе деятелем.
Одна из причин такого поворота — тот факт, что Троцкий слишком уж рьяно выполнял ленинское требование о затягивании переговоров, ставя их на грань провала. Именно для того, чтобы определить грань, за которую не следовало переходить, Ленин — совместно со Сталиным — приглашал Троцкого приехать в Петроград. Записки «по прямому проводу», недатированные, скорее всего, относились к 3 или 4 (16 или 17) января 1918 года.
Однако 18 января произошло неожиданное событие, и без того вызвавшее перерыв в переговорах и отъезд Троцкого в Питер. Германская делегация предъявила ультиматум, потребовав проведения демаркационной линии, по сути дела границы, отрезавшей от России ее территории. Частью ультиматума была карта, которую выложил на стол Гофман, сопроводив это заявлением, что проведенная на ней линия обеспечивает самоопределение территорий, находящихся к западу от нее. «Линия Гофмана» отрезала от бывшей Российской империи Польшу, Литву, острова Балтийского моря, части Украины и Белоруссии.
527
Брест-Литовск. (Из мемуаров Оттокара Чернина) // Архив русской революции. Т. 2. С. 123.
529
Сравнение облика Троцкого с традиционным образом Мефистофеля встречается во многих воспоминаниях.
532
Троцкий Л. Сочинения. Т. 17. Ч. 1. Примеч. 38. С. 631–632; Ленин В. И. «ПСС». Т. 35. С. 225; The Trotsky Papers. Edited and annotated by Jan M.Meijer. The Hague: Mounton & Co. 1964. V. 1. P. 6.