По требованию Троцкого был объявлен перерыв, и советская делегация выехала в Петроград. Впрочем, по дороге Троцкий на день заехал в Варшаву, чтобы «собственной кожей» ощутить ситуацию в Польше, на революционное движение в которой возлагались почти такие же надежды, как на революцию в центральных державах. В его честь был устроен митинг социалистов и националистически настроенных центристов, а левые социалисты, которые вскоре провозгласят себя коммунистами, преподносили букеты цветов со спрятанными в них записками, содержавшими просьбы о помощи.
Не забывая о своей семье, Лев Давидович попросил у представителей немецких властей комплект германских оккупационных марок (то есть знаков почтовой оплаты с надпечатками, к какой оккупированной области они относятся) для сына, который стал филателистом. Соответствующий презент был сделан любезными хозяевами, отлично знавшими о конфликтах в Бресте, но не распространявшими их на отношения с оказавшимся на подведомственной им территории иностранным государственным деятелем.[533]
Партийно-политический кризис и его итоги
В преддверии появления германского ультиматума у Троцкого начинала вызревать идея прекращения переговоров, которую он высказал в письме Ленину от 2 (15) января 1918 года. Это письмо не сохранилось, но о его содержании Троцкий подробно рассказал в брошюре о Ленине. Троцкий был убежден, что вести войну с Германией и ее союзниками Россия не могла, ибо армия находилась в состоянии развала, но идти на подписание неравноправного сепаратного мира России не следовало, тем более в условиях, когда по всему миру, включая Германию, «ходили настойчивые слухи, что большевики подкуплены германским правительством».[534] Нарком полагал, что необходимо представить миру, прежде всего «рабочим Европы», доказательство смертельной враждебности между Советской Россией и кайзеровской Германией. Отсюда вызревала формула: «Войну прекращаем, но мира не подписываем».
По приезде Троцкого в Петроград между ним и Лениным начались долгие беседы о позиции России на переговорах после их возобновления. Ленин в принципе не отвергал предложения Троцкого, но выражал скептицизм. А если генерал Гофман все же будет в состоянии возобновить войну? — спрашивал он Троцкого. Последний отвечал, что в этом случае Россия будет вынуждена подписать мир, ибо не окажется другого выхода. Этим, однако, будет нанесен удар по легенде о связи большевиков с Гогенцоллернами.[535]
В плане Троцкого содержалась доля авантюризма. Ведь можно было предположить, что если немцам удалось бы возобновить наступление, новые условия мирного договора оказались бы еще более неблагоприятными для России, нежели «линия Гофмана». В то же время позиция Троцкого вполне вписывалась в концепцию перманентной революции, как в оптимистическом (развязывание европейской революции), так и пессимистическом (временное поражение революции в России и восстановление в ней буржуазного режима) вариантах. Позиция «ни мира, ни войны» в то же время лишала правительства стран Антанты формальных оснований для вмешательства в российские дела под предлогом измены советского правительства делу союзников. Наконец, эта позиция могла несколько сгладить противоречия, назревавшие как в правящей большевистской группировке, так и между частью этого руководства и союзной партией левых эсеров. Так что позиция Троцкого отнюдь не была предательской; в ней имелась некоторая последовательность. Ленин был осторожнее. Он не вступал в прямой спор с Троцким, понимая преимущества его формулы, но ставил во главу угла не эфемерные планы европейской революции, а сохранение большевистской власти и собственное положение вождя.
На заседании ЦК 11 января Ленин отстаивал необходимость подписания «похабного» договора. Он спорил с левыми коммунистами, выступавшими за революционную войну, и большое внимание уделил позиции Троцкого. Судя по секретарской записи, полемика с Троцким была непоследовательной. С одной стороны, Ленин называл позицию наркома «интернациональной политической демонстрацией», с другой — признавал, что «мы делаем поворот направо», что «мы… предаем самоопределяющуюся Польшу», что японцы и американцы могут воспользоваться подписанием договора, чтобы завладеть Владивостоком, а затем даже дойти до Иркутска. И все же, настаивал Ленин, это «не слишком дорогая цена». Подробно свою точку зрения вновь обосновал Троцкий. Революционную войну он считал нереальной. «Армию необходимо распустить, но распустить армию — не значит подписать мир». В новом выступлении Ленин пытался подыгрывать «и нашим, и вашим», заявив, что он не во всем согласен со своими сторонниками Сталиным и Зиновьевым, но не упомянул о позиции Троцкого. В конце концов Ленин поставил на голосование лишь предложение о возобновлении курса на затягивание переговоров. Хотя было очевидно, что это нереально, за него проголосовали 12 человек, а воздержался один (можно предположить, что это был Троцкий). Он же потребовал голосования по формуле: «Мы войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем». Хотя она противоречила ленинской, за нее проголосовало девять человек, против — семь.[536] Иначе говоря, часть из тех, кто только что голосовал за предложение Ленина, проголосовала теперь и за предложение Троцкого, противоречившее первому. Это было свидетельство кризисного состояния большевистских верхов, растерянности в их среде.
536
Там же. С. 168–173. Троцкий в воспоминаниях формулировал свое предложение иначе: «Затягивать переговоры; в случае немецкого ультиматума объявить войну прекращенной, но мира не подписывать; в дальнейшем действовать в зависимости от обстоятельств» (Троцкий Л. Моя жизнь. Т. 2. С. 111).