Касаясь поражения оппозиционных течений в ВКП(б) и других компартиях, Троцкий находил причины этого в социальных сдвигах, но, разумеется, не в недостатках собственной политики и тактики. Вполне понятно, что даже если он осознавал (вряд ли мог не осознавать) свою непоследовательность, приверженность партийному единству до 1926 года, готовность идти на компромиссы со Сталиным, он не мог и не желал произнести слов покаяния в обращении к конгрессу Интернационала.
Отсюда и общие рассуждения по поводу итогов внутрипартийной борьбы, отсюда — сухой и малоубедительный общий вывод: «Рост экономического и политического нажима бюрократических и мелкобуржуазных слоев внутри страны на фоне поражений пролетарской революции в Европе и Азии — вот та историческая цепь, которая затягивалась в течение этих 4 лет на шее оппозиции. Кто этого не понял, тот не понял ничего».[1110]
Подводя итог, Троцкий предлагал нечто совершенно утопическое, что ни он сам, ни кто-либо другой из оппозиции не мог воспринимать как серьезную идею. Он предлагал отказаться от обсуждения программы, назначить через год VII конгресс и, восстановив в Интернационале «нормальный режим», провести действительное обсуждение программы, противопоставив эклектическому проекту ленинский.[1111]
Другие документы Троцкого, адресованные VI конгрессу, носили дополнительный характер, существенно не расширяя круг объектов и характер критики.
Верил ли Троцкий, что Сталин склонится к союзу с ним и его сторонниками, отвернувшись от Бухарина и Рыкова? Учитывая, что Сталин оставался для Троцкого некой схемой, что качества Сталина как личности, как политического деятеля Троцкий знал лишь в общих чертах (как и ближайшие приверженцы генсека), можно предположить, что он не исключал такого поворота.
Лидер оппозиции все еще недооценивал хитрость и расчетливость Сталина. На генсека Троцкий продолжал смотреть сверху вниз, не понимая, что Сталин, почти полностью овладев партийным аппаратом, в основном изгнав из него не только оппозиционеров, но и просто ненадежных, уже настолько обеспечил себе решающее положение в партии и администрации страны, что в состоянии был справиться с так называемыми «правыми» без помощи «левых», тем более возглавляемых его злейшим личным врагом.
Нельзя сказать, что материалы, направленные Троцким конгрессу, не произвели никакого впечатления. Хотя проводился тщательнейший отбор делегатов на конгресс, выбирать приходилось из тех, кто реально входил в руководящие органы партий, а среди таковых были люди разного толка. Немало было авантюристов, стремившихся к влиянию и распоряжению кремлевскими фондами, но были и такие, кто искренне старался разобраться в положении, существующем в «первой в мире стране социализма», в проведении политики, служившей, по их мнению, интересам рабочего класса. Эти люди держали язык за зубами, особенно на заседаниях, или же высказывались на них в поддержку сталинской линии, но в то же время стремились выяснить, чья же линия в большей степени соответствует реалиям.
Таковым, например, был американский делегат Джеймс Кэннон, являвшийся членом программной комиссии, которому удалось познакомиться с сокращенным вариантом «Критики» Троцкого. Этот документ произвел на него глубокое впечатление. Будучи до этого одним из главных проводников «большевизации», теперь он стал осознавать реальный смысл этого лозунга.
На конгрессе Кэннон встретился с представителем канадских коммунистов Морисом Спектором, который, как оказалось, уже несколько лет тайно симпатизировал взглядам Троцкого. Почувствовав близость, они поделились друг с другом своими негативными суждениями о политике Коминтерна и сочувствием идеям, высказанным в документе Троцкого. Кэннон и Спектор договорились, что по возвращении на Американский континент они развернут пропаганду идей Троцкого в США и Канаде, правда, пока еще не помышляя о создании для этого особой политической организации.[1112] Кэннона и Спектора прежде всего заботило, чтобы они могли безопасно выбраться из «красной столицы» и оказаться в западном мире: парадокс состоял в том, что, проповедуя всеобщую перестройку по советскому образцу, сами они предпочитали пользоваться благами того мира, который рассчитывали «стереть до основанья».
Чтобы получить заграничные паспорта, сданные после приезда в Москву в «особый отдел» Коминтерна, делегаты должны были возвратить «секретные документы», полученные в ходе конгресса. Стремясь привезти в Америку «Критику» Троцкого, хотя бы в сокращенном виде, Кеннон и Спектор попросту украли экземпляр у австралийского делегата Вилкинсона, обрекая того на незавидную участь как-то выкручиваться из создавшегося положения.[1113]