Сигналы Радека должным образом были восприняты и оценены Сталиным. Осенью 1928 года раскаявшийся «грешник» был чуть ли не с почетом возвращен в Москву, назначен на работу в редакцию «Известий», где стали появляться его статьи о международном положении, а затем и восстановлен в партии.
Вслед за этим покаянные заявления полились рекой. Те люди, которых Троцкий считал своей надежной опорой, отрекались от него, чтобы возвратиться в «партийное лоно», а по существу дела, в распоряжение генсека. Среди них были Преображенский, Смилга, Белобородов и многие другие. В числе тех, кто покаялся перед Сталиным, были почти все ближайшие соратники Троцкого по объединенной оппозиции.
Естественно, Троцкий весьма болезненно реагировал на этот раскол, что в глубине души считал элементарным предательством. Однако он старался не давать воли чувствам, пытаясь сохранить хоть какие-то контакты с теми, кто возвратился в советскую элиту. Показательным было его письмо Радеку от 20 октября 1928 года, посланное уже в Москву.[1129] Он обращался к адресату по-прежнему — «Дорогой К[арл] Б[ернгардович]», а весь свой сарказм, негодование маскировал тем, что противопоставлял Радека теперешнего Радеку совсем недавнему. Сообщая, что он узнал о «новых взглядах» Радека одним из последних и фактически из вторых рук (здесь Троцкий не вполне правдив, ибо тексты, предшествовавшие покаянию Радека, он получал от автора), Лев Давидович посылал Карлу Бернгардовичу несколько копий его же работ, оказавшихся у него в бумагах. Радек выступал против попыток протащить «антитроцкизм» как идейную основу ренегатства. Иначе говоря, Троцкий обвинял Радека в ренегатстве при помощи его собственных статей. И дальше следовали две большие выдержки из тогдашних заявлений Радека, свидетельствовавшие о глубине падения адресата.
Глубокой осенью 1928 года Троцкий оказался почти в полной изоляции. Но письма и телеграммы родных все же иногда прорывались. Так, сын Сергей телеграфировал в Алма-Ату 15 января 1929 года: «Как относитесь [к] моему приезду [?] Телеграфируйте срок».[1130] Копия ответной телеграммы в архиве не сохранилась.
Представление о динамике корреспонденции Троцкого в ссылке дает проведенный мною подсчет полученных им писем и телеграмм. В январе 1928 года поступили 16 писем и телеграмм, в феврале — 67, в марте — 87, в апреле — 42, в мае — 216, в июне — 282, в июле — 362, в августе — 318, в сентябре — 194, в октябре — 168, в ноябре — 71, в декабре — 32, в январе 1929 года — 23, в феврале того же года — 3. Правда, были и недатированные письма, но они не меняют общей картины. Как мы видим, в январе — апреле шло постепенное установление почтовых связей, в мае — августе корреспонденция достигла наибольшего размаха (нередко ежедневно поступало более десятка писем), с сентября волна писем пошла на убыль, чтобы превратиться в тончайший ручеек в конце 1928-го — начале 1929 года. Связано это было не только с мерами властей, но и с сокращением числа сторонников.
Тем не менее 3 декабря 1928 года Троцкий телеграфировал председателю ОГПУ Менжинскому, в ЦК ВКП(б) (без указания адресата) и председателю ЦИК СССР Калинину: «Больше месяца абсолютная почтовая блокада. Перехватываются даже письма, телеграммы [о] здоровье дочери, необходимых средствах прочее Точка Сообщаю для устранения будущих ссылок на исполнителей».[1131]
В ответ на это, будто в издевку, Троцкому были переданы два политических письма, поступивших в Алма-Ату. Первое не было подписано, но, судя по содержанию, не являлось фальшивкой. В нем автор выражал сомнения в правильности выдвижения Троцким таких требований, как «честный созыв XVI съезда», публикация скрываемых работ Ленина и т. п. Второе письмо, написанное ссыльными Абутуровым и Боярчиковым, собиравшимися обратиться в ЦК с покаянным заявлением, содержало их оправдания перед бывшим кумиром и даже рекомендации пойти на примирение с партийной верхушкой.