Именно в таком порядке — не деятельность на базе манифеста царя, а деятельность, которая породила сам этот манифест — и состояла линия поведения Троцкого перед судейскими чинами. Подсудимый, ведший себя, как будто он выступает на научно-политическом диспуте, утверждал, что царский манифест никакой правовой основы создать не мог, что новый правовой строй мог быть создан путем реорганизации государственного аппарата.
Так Троцкий, в полной мере оперируя софизмами в духе античной традиции, строя риторические конструкции, сводившие к абсурду аргументацию прокуроров и судей при любом к ним подходе, используя мнимые, но звучавшие вполне логично доказательства, которые, возможно, могли бы неотразимо повлиять на присяжных заседателей, если бы суд проводился с их участием, по сути дела, с вполне серьезным видом высмеивал судей, одновременно пропагандируя свои установки.
Политическую стачку Троцкий объявлял основным, но не исчерпывающим методом пролетарского восстания. Метод стачки имел свои пределы, что проявилось в прекращении стачки, причем по призыву Совета, о чем не преминул напомнить Троцкий. В результате оказывалось, что одновременно существовали две государственные власти — народная в лице Совета рабочих депутатов и старая, опирающаяся на армию. Эти две силы не могли сожительствовать продолжительное время — упрочение одной грозило гибелью другой. Хотя Троцкий говорил о невозможности сосуществования двух властей, по существу он констатировал их одновременное существование. В его речи на суде впервые возникла идея двоевластия, которая выльется в более прочные формы через десятилетие с лишним — после начала революции 1917 года.
Троцкий поучал судей, адвокатов, свидетелей, публику, что восстание масс не делается, а совершается, является результатом социальных отношений, а не определенного плана, что подготовка восстания состояла в просвещении народа. Троцкий завершил речь фиксацией внимания на том, что Совет помогал массам готовиться к самообороне против черносотенных сил. Он заявил: если прокуратура признаёт, что черносотенство и является этим образом правления, тогда он признаёт, что «в октябре и ноябре мы прямо и непосредственно вооружались против образа правления Российской империи».[238]
Эта речь ярко свидетельствовала, что 27-летний революционер в полной мере овладел искусством полемики и аргументации, умением отражать доводы противников, сочетать фанатическую приверженность своему делу с умением лавировать и, иногда чуть-чуть, а иногда сильно смещая акценты, подменяя причины следствиями и наоборот, используя спекулятивные построения, привлекать на свою сторону представителей разных кругов. «Эристика» Шопенгауэра отнюдь не оказалась излишним чтением — Лев умело использовал рекомендации этой бессовестной книги.
Считая, что он представляет интересы пролетариата и примыкавших к нему низших слоев городского населения, Троцкий был лицедеем, которому доверяли и которым подчас восторгались не только малообразованные рабочие и ремесленники, но и оппозиционные интеллигенты, считавшие себя несравненно выше массы, толпы, которую они абстрактно возводили в руководящую силу революции, но на самом деле концентрировали внимание на собственном круге, призванном осуществить революцию при помощи массы и лишь затем просвещать ее и подтягивать в культурном отношении.
На процесс приехали родители Льва. «Их мысли и чувства двоились. Уже нельзя было объяснить мое поведение мальчишеской взбалмошенностью… Я был редактором газет, председателем Совета, имел имя, как писатель. Старикам импонировало это. Мать заговаривала с защитниками, стараясь от них услышать еще что-нибудь приятное по моему адресу. Во время моей речи, смысл которой не мог быть ей вполне ясен, мать бесшумно плакала… В перерыве старики глядели на меня счастливыми глазами. Мать была уверена, что меня не только оправдают, но как-нибудь еще и отличат. Я убеждал ее, что надо готовиться к каторжным работам. Она испуганно и недоумевающе переводила глаза с меня на защитников, стараясь понять, как это может быть».[239]