Тем не менее Троцкий вздумал попытать счастья, понимая, что с места назначения бежать будет намного труднее. Он консультировался со ссыльным Ф. Н. Рошковским, работавшим в Березове землемером, отличавшимся хорошим знанием местных условий и практической хваткой. Он убедил Троцкого, что есть более опасный, но и более надежный путь бегства, чем по обычному тракту.[246] Можно было бы попытаться поехать на запад, по реке Северная Сосьва, недалеко от впадения которой в Обь находился Березов, по течению добраться до Уральского хребта, а далее на оленях до горных заводов, там сесть на узкоколейку и доехать до магистральной железнодорожной линии.
Рошковский предупреждал о рискованности задуманного: «Никакой полиции на протяжении тысячи верст, ни одного русского поселения, только редкие остяцкие юрты, о телеграфе нет и помину, нет на всем пути даже лошадей, тракт исключительно олений. Полиция не догонит. Зато можно затеряться в пустыне, погибнуть в снегах».[247]
Решение, однако, было однозначным — бежать из Березова. Троцкий симулировал болезнь — у него якобы разыгрался приступ. Как разыграть спектакль болезни, Льва научил его товарищ по ссылке доктор Фейт. Накануне выезда этапа из Березова Троцкий сообщил о болезни начальнику караула, который разрешил остаться в местной больнице. Сохранилось письмо уездного исправника местному врачу от 12 февраля 1907 года, с которым к нему был направлен ссыльный Бронштейн, страдающий, по его заявлению, болезнью седалищного нерва. Исправник просил засвидетельствовать состояние здоровья и установить, может ли Бронштейн быть «отправлен теперь же на место водворения — село Обдорское».[248] Авантюра прошла успешно — врач подтвердил болезнь и счел возможной задержку Троцкого. Стражники были спокойны — человеку с невыносимой болью бежать невозможно. Рошковский снабдил шубой, меховыми чулками, пимами, рукавицами, нашел проводника — зырянина, горького пьяницу, но ловкого и бывалого, на которого можно было положиться.[249]
В намеченный день побега в Березове ставился любительский спектакль. Это было событие, на котором присутствовала вся местная «знать». Троцкий появился в казарме, где давали представление, бодро сообщил местному исправнику, что чувствует себя лучше и сможет в ближайшее время выехать к месту ссылки. Вслед за этим он покинул казарму, переоделся у Рошковского и отправился в обусловленное место. 21 февраля местные полицейские власти доложили начальству, что Бронштейн скрылся вместе с крестьянином Вонифатием Батмановым.[250]
Поездка длилась неделю. По мере приближения к Уралу появлялись поселения и встречные обозы. Троцкий выдавал себя за инженера из полярной экспедиции барона Толля. Сама эта версия была легкомысленной, ибо последняя экспедиция Эдуарда Васильевича Толля 1900–1903 годов уже давно завершилась, а сам Толль пропал без вести в 1902 году.
Однажды предприятие Троцкого чуть не сорвалось, так как Лев натолкнулся на какого-то человека, раньше участвовавшего в экспедиции Толля. Человек этот набросился с расспросами. К счастью, собеседник Льва был пьян и усилить это его состояние не представляло труда, чем Троцкий воспользовался, расставшись с припасенной бутылкой рома. Далее без особых приключений Троцкий добрался до магистрали, откуда дал закодированную, но легко понятную жене телеграмму. Он знал, что в это время она находилась в Териоках, финском курортном местечке. Ей назначалась встреча «на узловой станции», и Наталье, очевидно, было известно, какую станцию муж имел ввиду.
К этому времени Наталья успешно разрешилась от бремени, родив сына, которого назвала в честь отца Львом. Когда Лев Львович Седов вырастет, он станет одним из главных помощников отца в оппозиционной деятельности против сталинского руководства ВКП(б) и СССР, а затем и в эмиграции. Но об этом речь впереди.
Пока же Наталья, оставив ребенка на попечение знакомым, отправилась в путь. Встреча произошла на узловой станции Сонино, откуда супруги направились в Петербург. Наталья вспоминала (этот фрагмент цитировал Троцкий в своих мемуарах): «Меня поражала свобода и непринужденность, с которой держал себя Л[ев] Д[авидович], смеясь, громко разговаривая в вагоне и на вокзале. Мне хотелось его сделать совсем невидимым, хорошенько спрятать; ведь за побег ему грозили каторжные работы. А он был у всех на виду и говорил, что «это-то и есть самая надежная защита».[251] Поистине безответственными, если не тупыми были царские чиновники и фигуранты карательных служб, если допускали частые и дерзкие побеги политзаключенных!