Семья поселилась в скромном доме в Бронксе. Правда, в квартире оказалась одна роскошь, которую американцы уже таковой не считали, — телефон, облегчавший быт и журналистскую деятельность. Троцкий именовал его «воинственным инструментом». Имелись и другие домашние удобства: бесперебойное электрическое освещение, газовая плита, ванная комната, «спуск сорного ящика вниз». Лев и Наталья приобрели в рассрочку мебель.[398] Это, между прочим, свидетельствовало о том, что Троцкий собирался обосноваться в Нью-Йорке надолго, отнюдь не предполагая скорого возвращения на родину в связи с революцией.
Посещая публичные библиотеки и изучая экономическую жизнь США в годы войны, он пришел к выводу, что Америка начинает превращаться в крупнейшую экспортную державу и ей суждено сыграть решающую мировую роль в послевоенном развитии. Выводами он делился с читателями американской, в основном русскоязычной, социалистической прессы, а позже более подробно выскажется на эту тему в ряде брошюр, выпущенных в советское время.
Охотнее всего Троцкий сотрудничал в это время с газетой «Новый мир», которую издавали в Нью-Йорке российские эмигранты, принадлежавшие к левому крылу социал-демократического движения. В редколлегию входил Николай Иванович Бухарин — большевик, позволявший себе, однако, по ряду вопросов вступать в полемику с Лениным. Вторым редактором являлась Александра Михайловна Коллонтай, состоявшая ранее в меньшевистской фракции, но теперь превратившаяся в ярую сторонницу большевизма, который она воспринимала скорее эмоционально, нежели доктринально, проповедовала «свободную любовь» и самоуправление рабочих. Третьим редактором был В. Володарский (так он подписывался в «Новом мире», и никто не знал, что означает инициал В., которым пользовался Моисей Маркович Гольдштейн, бывший член Бунда и меньшевистской фракции, с 1913 года живший в США и являвшийся членом здешней Социалистической партии). С Володарским, с которым у него было много общего — журналистская хватка, ораторское мастерство, — у Троцкого установились наиболее теплые отношения, хотя с Бухариным и Коллонтай также сложилось вполне дружеское общение. Уже в первый вечер Бухарин увел Троцкого осматривать Публичную библиотеку, осанистое прямоугольное здание на Пятой авеню, в центре Манхэттена, подлинный храм печатных сокровищ всего мира.
Троцкий сразу же был включен в редколлегию «Нового мира», оказывая существенное влияние на ее политический курс. По мнению Г. Зива, он превратил «Новый мир» во второе издание «Нашего слова».[399]
Уже на третий день после прибытия в Нью-Йорк в «Новом мире» появилась статья Троцкого «Да здравствует борьба!»,[400] написанная, видимо, еще на пароходе. Здесь впервые для американской русскоязычной публики, да и для европейского читателя высказывались мысли о вероятных результатах влияния войны на соотношение сил двух континентов. «Величайший по значению экономический факт состоит в том, — говорилось в статье, — что Европа разоряется в самых основах своего хозяйства, тогда как Америка обогащается… Не перенесется ли центр экономической и культурной тяжести мира сюда, в Америку?» Рост могущества американского капитализма вместе с анализом подготовки США к вступлению в войну составили основное содержание почти всех следующих выступлений Троцкого в «Новом мире».
Еще одним направлением кратковременной работы в Америке стали выступления на рабочих и социалистических собраниях.
Уже 25 января Троцкий выступил на митинге в честь его прибытия в зале Купер Юнион,[401] обратив внимание всех на то, что, после нескольких приветственных речей, поднявшись на трибуну, он резко прервал то, что американцы называют «cheering» (шумные приветствия из аплодисментов, топанья ногами и даже свиста). По свидетельству Г. Зива, выступление произвело сильное впечатление «с художественной стороны. Это был образец ораторского искусства». «Он подавлял слушателей массой фактов, рисующих реальные ужасы войны», и выражал уверенность, что война приведет к революции.[402]
Троцкого приглашали на многие «политические банкеты». По мнению Зива, он держался на них недоступно: «…произносил речь, вызывал должный энтузиазм, получал свою порцию триумфа и сходил с кафедры; но не спускался в толпу, не сливался с нею, а исчезал как-то ввысь, в закулисные облака…» Некоторые митинги затягивались, поскольку Троцкий стремился поспеть с одного митинга на другой, и публика терпеливо ждала, чтобы услышать новое и убедительное, как ей казалось, слово.[403] Из Нью-Йорка Лев выезжал в соседние города, в частности в Филадельфию, где выступал с докладами на русском и немецком языках.