Как и опасался Орлов, советская разведка узнала о посланном Троцкому письме. Определить, как именно НКВД узнал о письме Штейна, сложно. Не ясно, было ли перехвачено одно из двух писем Орлова, или же содержание письма стало известно НКВД каким-то другим образом, например от еще одного находившегося при Троцком агента. Тот факт, что в архиве Троцкого в Бостоне не оказалось оригинала письма, полученного от Штейна, может указывать и на то, что само письмо было у Троцкого затем украдено и, кто знает, может быть передано в НКВД для анализа и экспертизы. В директивном письме Центра Максиму (Зарубину), посланном в конце 1941 г., в связи с переброской в США Зборовского, информация давалась крайне путаная и несколько разных событий были слиты в одно: «В феврале 1939 г. предатель Люшков через своего родственника Штейна пытался провалить «Тюльпана» [Зборовского] перед «Стариком» [Троцким]. Для этого через американскую печать было послано соответствующее письмо «Старику». Эта комбинация не удалась Люшкову только потому, что «разоблачение» «Старик» принял как провокацию»[733].
В донесении удивительным образом были сведены воедино февральский звонок Орлова в Мексику, январское обращение Троцкого к Орлову в «Социалист аппеал» и декабрьское 1938 г. письмо Штейна (оно было получено в январе 1939 г.) с информацией от Люшкова. Наконец от кого-то, кто находился при Троцком в Мексике во время всех этих событий, исходила абсолютно оперативная информация о том, что письмо Штейна Троцкий воспринял как «провокацию». Почему же он не внял предостережениям Орлова и не попытался разоблачать Этьена-Зборовского, которого ничего не стоило вычислить?
Конечно, психологически Троцкому трудно было представить, что вся его деятельность, прежде всего работа его погибшего сына, проходила под контролем НКВД. Проще было предположить, что Штейн — провокатор. Правда, Орлов считал, что «неверие» Троцкого носило показной и политический характер: «Вполне возможно, что из политических соображений Троцкий вынужден был сделать вид, будто он не поверил. Ибо, если бы он сказал, что верит написанному, все охранники, которые охраняли Троцкого ценой собственной жизни, могли бы покинуть его, потому что, если Троцкий так легко поверил в анонимное письмо о Марке, значит, завтра он может разувериться и в них. Для того чтобы поддержать боевой дух тех троцкистов, которые его окружали, Троцкий, наверное, сказал им, что не верит этому, но на самом деле поверил».
Но было по крайней мере еще одно обстоятельство. Советский разведчик Орлов, вся жизнь которого заключалась в оперативных разработках, интригах, контрразведывательных, диверсионных и террористических операциях, хорошо понимал, как можно скрыться от глаз НКВД и спрятаться от наемных убийц Сталина. При этом Орлов абсолютно не в состоянии был понять, что прямолинейный, неспособный даже ради сохранения собственной жизни, как, впрочем, и жизни своих близких, в том числе и детей, идти на компромиссы Троцкий не сможет вникнуть в конспиративный смысл письма Орлова. Письмо, написанное идеологически чуждым «дядей», «бывшим бундовцем», не являющимся троцкистом, не могло быть прочитано Троцким с доверием, даже если и содержало жизненно важную для Троцкого информацию. Орлов был слишком осторожен. Он очень бережно относился к жизни своей и своей семьи. Это (хотя, конечно, не только это) отличало его от Троцкого.
Троцкий мог воспринять предупреждения и разоблачения Орлова лишь в одном случае, если б Орлов прямолинейно сказал Троцкому примерно следующее: моя фамилия Орлов; я невозвращенец из НКВД, стоящий на позициях «большевиков-ленин-цев»; в окружении вашего сына находится человек, по имени Марк, пишущий под псевдонимом Этьен; фамилия его мне не известна, но вы легко можете его вычислить; этот человек является агентом НКВД. Это можно было произнести по телефону. И, не прозвонившись, позвонить еще раз. А потом еще и еще — до тех пор, пока у аппарата не оказался бы сам Троцкий. Писать Троцкому длинное письмо на латинской машинке от «дяди Штейна» вообще не было никакой необходимости. У Орлова были иные соображения, цели и задачи. Они не совпадали с задачами и целями Троцкого. Но главное: в написанном в свое время Сталину «прощальном» письме Орлов обещал не открывать рта в обмен на сохранение жизни ему и его семье. А предупреждение Троцкого о Зборовском являлось нарушением данного Сталину слова. Именно поэтому Орлову было крайне важно предупредить Троцкого, но так, чтобы об этом не узнал Сталин. А сделать это было сложно, так как вокруг Троцкого было полно сталинских агентов.