А.В. Рясов справедливо указывает, что «М. Каддафи, создавая свою теорию, не мог не учитывать ливийского контекста, в котором многопартийная система, как правило, оказывалась синонимом трайбализма. Сегментарная структура традиционных политических институтов способствовала превращению парламента в плацдарм межплеменной борьбы, представавшей в форме политической конкуренции различных социальных сил, а однопартийная система в глазах широких масс означала монополизацию власти каким-либо кланом». С 1954 по 1969 год в результате борьбы различных кланов в Ливии сменилось 10 премьер-министров. Монархический режим так и не сумел создать эффективной системы, способной консолидировать ливийское общество. Можно продолжить: современная политическая история большинства африканских стран подтверждает правильность высказанного. Попытки внедрения парламентаризма западного типа- в бывших колониальных владениях Англии или Франции на африканском континенте, таких как Чад, Сьерра-Леоне, Руанда, Либерия, Мавритания и др., не смогли преобразовать племенное общество и вылились либо в бесконечную череду государственных переворотов, либо в жёсткую, нередко кровавую диктатуру кланово-племенной олигархии. Использование африканскими диктаторами «демократического» антуража для придания легитимности своей власти, разумеется, никого не вводит в заблуждение. Не в меньшей степени партийно-парламентская система прикрывала режим личной власти и в арабских странах Азии. Достаточно привести пример Саддама Хусейна.
В этой связи часть аналитиков, в том числе и левых, склонна бросать Каддафи упрёки в авторитаризме и даже «тоталитаризме», упирая на отсутствие политических партий (включая «левые», «рабочие») в политической жизни Ливии. Рассуждения же о «прямой демократии» в ливийском обществе такие эксперты с ходу отвергают, занося в разряд демагогии. А.В. Рясов, хотя не вступает в прямую полемику по этому вопросу, однако пишет, что политические партии в Ливии были запрещены ещё при монархическом режиме. Каддафи просто не стал возвращаться к системе парламентского представительства. Рясов не идеализирует территориальные и отраслевые «народные комитеты», которые заменяют собой государственную администрацию, или «народные конгрессы» как органы законодательной власти, но не даёт основания и усомниться в жизнеспособности политической системы Ливии и поддержке этой системы населением страны. «Тезисы о “всенародном обсуждении” политики страны и “передаче власти народу”, — пишет он, — судя по всему, показались ливийскому населению предпочтительнее монархических и республиканских моделей, что, несомненно, способствовало эффективности политической стратегии, проводимой М. Каддафи, и создало видимость коллегиальности… Модель “прямой демократии” имела несомненные аналогии с племенными политическими нормами: “всенародным” обсуждением, соседствовавшим с фактической властью племенных шейхов и вождя»[28].
Рясов также не отрицает роли М. Каддафи как стоящего «над системой народных конгрессов» верховного арбитра, за которым в большинстве остаётся последнее слово в принятии государственных решений, но указывает, что ливийский лидер, в конце концов, ушёл со всех государственных постов, включая пост главнокомандующего вооружёнными силами[29]. Ни Сталин, ни Мао Цзэдун, ни Ким Ир Сен не мыслили своего политического существования вне партийно-государственной машины, главные рычаги которой они прочно держали в руках.
Идеи «общинного социализма» и анархизма в «третьей мировой теории» видны, что называется, невооружённым глазом. Однако, по мнению А.В. Рясова, «каддафиевская модель переходного периода к народовластию, практические политические шаги революционного руководства, несмотря на декларативное отрицание ливийским лидером основных положений марксизма, оказались в большей степени сопоставимы не с анархо-синдикализмом, а с теорией и практикой большевизма, несмотря на федералистскую риторику». Автор имеет в виду создание «Совета революционного командования» на начальном этапе революции, затем — Арабского социалистического союза, которым отводилась роль «моста» к джамахирийскому обществу. В этом теория и практика ливийской революция вполне сопоставима с марксистскими представлениями об «отмирающем государстве», которое есть лишь исходный пункт развития, ведущего к «социалистической ассоциации». Более того, отрицая партийность как таковую, Каддафи в своей концепции отводил особую роль структуре «революционных комитетов», которая появилась на ливийской политической арене в разгар «джамахиризации». А.В. Рясов замечает, что принципы организации «контролёров революции» — революционных комитетов «во многом напоминали большевистские, так как согласно «третьей мировой теории», членами «революционных комитетов» становятся люди, «которые благодаря “Зелёной книге” прозрели фальшь современных демократий, истину об эксплуататорских обществах и стали революционерами». Этот организационный принцип заставляет вспомнить как ленинский тезис о «профессиональных революционерах», так и «Катехизис революционера» С.Г. Нечаева. Действительно, по мнению А.В. Рясова, движение революционных комитетов в конечном итоге «стало главным орудием “джамахиризации” Ливии и основным строителем нового социалистического общества», в чём можно усмотреть определённые аналогии с партией большевиков, особенно на раннем этапе русской революции. Но нельзя не видеть и отличия. Партия большевиков после Октября 1917 года была официальной правящей партией, осуществлявшей свои властные функции напрямую через фракции во ВЦИК и региональных советах. Движение «революционных комитетов» в Ливии официально не претендует на властные функции, а существует как бы параллельно системе народных конгрессов, исполняя роль «идейного стимула» мобилизации масс.
Эта часть, входящая во второй «экономический аспект» «Зелёной книги», заслуживает особого рассмотрения в контексте левой мысли, так как затрагивает проблему экономического базиса социализма и представляется на самом деле первой по важности. А.В. Рясов пишет: «Как и большинство “левых” концепций, “третья мировая теория", связывая политическое господство с экономической эксплуатацией, объединяла политическую независимость индивида с его экономическом освобождением». Каддафи не проходит мимо таких исторических перемен в судьбе рабочих и других наёмных работников индустриально развитых стран, как ограничение продолжительности рабочего дня, установление минимума заработной платы, социальное обеспечение, запрещение произвольных увольнений, право на забастовки, Однако, признавая всё это как факт, Каддафи трактует эти меры скорее как «лицемерную реформистскую попытку оказать благодеяние, чем действительное признание права трудящихся».
Радикальное решение экономической проблемы ливийский лидер видит в уничтожении системы наёмного труда, поскольку «наёмные работники, как бы ни был высок их заработок — это те же рабы». Наёмные работники не потребляют произведённый продукт, а вынуждены уступать его в обмен на заработную плату, тогда как «производимый продукт возрастает и сосредоточивается в руках кучки собственников». «Наёмный работник становится собственностью работодателя, который продаёт его на рынке». Все эти положения, включённые М. Каддафи в «Зелёную книгу», в той или иной мере перекликаются с воззрениями теоретиков левой мысли — от Прудона и Маркса до Кропоткина и Ленина. Согласно «третьей мировой теории», «возможность совершения социалистической революции начинается с того, что производители овладевают своей долей произведённого продукта». В этой связи М. Каддафи выдвигает лозунг «Партнёры, а не наёмные работники!». А.В. Рясов сопоставляет его с аналогичным лозунгом Розы Люксембург «Вместо работодателей и наёмных рабов — товарищи по труду!» (Люксембург Р. «Чего хочет Союз Спартака»).
28
Хотя, в соответствии с «Зелёной книгой», основой «естественного социализма» являются традиция, религия и обычай, это высказывание не следует трактовать как однозначную апелляцию к консерватизму. Как следует из произведений ливийской литературы вышедших после 1969 года, в стране шла обширная дискуссия по поводу того, как традиция и религия могут искажаться благодаря влиянию невежественных, но облечённых фактической властью людей, в семье, племени или обществе в целом. В ходе этой дискуссии в Ливии произошла беспрецедентная для стран мусульманского востока эмансипация женщин (подробнее об этом см.: Барабаны пустыни. Современная ливийская новелла. М. 1985). О борьбе внутри традиционного общества и приспособлении традиционного мировоззрения под интересы властей предержащих, заинтересованных в консервации наиболее варварских пережитков прошлого, высказывался также известный левыми взглядами деятель иранской революции аятолла Али Шариати. Он. в частности, писал: «Теократия означает господство мулл над народом. Естественный его результат — деспотическое угнетение, потому что священнослужители мнят себя вице-регентами бога и законной властью, которая исполняет божественные заповеди, как они их понимают» (цит. по: Плешов О.В. Ислам и политическая культура в Пакистане. М., 2005. С. 51).
29
В этом отношении вновь интересно сопоставление Ливии с политическими реалиями Исламской республики Иран, в конституции которой закреплён принцип «Велаят-е-факих», то есть существование поста духовного лидера, верховного государственного арбитра, который соотносит деятельность президента и парламента с исламскими законами и чьё решение («фетва») является окончательным. На наш взгляд, существенно, что статус М. Каддафи, который сопоставим с ролью духовного лидера страны, тем не менее, официально выведен за пределы государственных структур.