Она кивнула.
— К сожалению, — сказала она, из деликатности подчеркнуто понятно выговаривая французские слова, — у меня некрепкий сон.
Однажды после завтрака дядя Ксавьер повел меня в сад. Он решил полить герани, но это явно было всего лишь предлогом. Герани можно было уже не поливать. Они безжизненно лежали на потрескавшейся земле цвета запекшейся крови.
— Так куда ты сегодня собираешься? — раздраженным тоном спросил он, сражаясь с кольцами шланга. На меня он не смотрел.
— Не знаю, — сказала я. — Мы ещё не придумали.
— Мы? — спросил он. — Мы?
— Да, — я старалась заглянуть ему в глаза. — Вы не возражаете?
Он включил воду. Шланг развернулся и напрягся.
— А с чего бы мне возражать? Ты должна делать что хочешь.
— Тогда я не понимаю, о чем разговор. Вы обвиняете меня в том, что я монополизировала дядю Гастона?
— Я ни в чем тебя не обвиняю, — сказал он. — Чего ты колючки выставляешь?
Вода хлестала на спекшуюся землю и собиралась в бесполезные лужи, которые скоро испарятся.
— А вы чего такой колючий? — спросила я.
Он не ответил. Стоял и упрямо поливал гравий, не поворачивая ко мне головы.
— И вообще, — сказала я, — это была ваша идея.
— Ты должна отдыхать. Нечего тебе бегать по окрестностям и зря утомляться. Ты ещё не окрепла.
Наоборот, я становилась крепче с каждым днем.
Машина поднималась на холм на том берегу реки, мы проезжали Кос, направляясь к Авейрону. Это был наш пятый день, проведенный вместе. Пятый и последний.
— Что будем делать? — он имен в виду не сегодняшний день, а ситуацию в целом. Он повторил это несколько раз.
— Не знаю.
Он рассказывал о своей жене, Сандрине. Они познакомились в Марселе и поженились очень молодыми, а почему поженились, он уже не помнил. Кажется, она настаивала, а он посчитал, что, наверное, пришло время обзаводиться семьей. Любил ли он ее? Не то чтобы очень. Он тогда и не знал, что такое любовь. Она ему нравилась. Она приводила его в ярость. Они очень привязались друг к другу. Это был, говорил он, довольно заурядный брак. Они редко бывали вместе. Он с самого начала, несмотря на её настоятельные просьбы, отказался бросить море. Лишенная близости, о которой мечтала, она направила всю энергию на то, чтобы открыть собственное дело. Теперь у неё два небольших престижных магазинчика в Париже, где продаются отборные итальянские ткани, непомерно дорогие лампы и objects d'art[93]. Он считал её увлечение модой столь же непостижимым, каким она считала его увлечение звездами и океанским простором. Оба они оказались не такими, какими представлялись друг другу. Тем не менее, в редкие минуты близости они проявляли нежность и заботу. Общались по телефону почти каждый день, будто этими звонками залечивали раны, которые неумышленно нанесли друг другу. Они открыли для себя, говорил он, что доброта — это более чем равноценная замена любви, настолько равноценная, что ощущается практически как настоящая любовь. Иногда ему казалось, что доброе отношение даже лучше любви.
— А у нас — настоящая? — спросил он.
— Не знаю, — сказала я. Подобные вопросы я оставила на его усмотрение. Я считала, что человеку, который может вести корабль, ориентируясь по звездам, намного легче найти выход из любых обстоятельств, чем человеку, не обученному водить ровным счетом ничего.
Мы сидели в кафе, держась за руки, переплетя ноги, и строили страстные, ошеломляющие планы. Завтра четверг. Днем он должен ехать в Марсель, чтобы вернуться на свой корабль. Я останусь в городе до субботы, потому что Ксавьер хочет сводить меня на праздник и ещё потому что мне нужно остаться с ним наедине, чтобы выложить всю правду. Утром следующего дня я сяду в поезд, идущий на юг. И буду ждать Гастона в Марселе. Я представляла, как стою на берегу и жду, когда же на горизонте появится корабль. Представляла, как в одиночестве бреду к отелю по кривым, убогим улочкам, как лежу на кровати, глядя на ослепительно белое средиземноморское полуденное солнце. Но эти мечты всегда носили качество фантазий, видений. Рядом с морем ничего не кажется реальным. Эти фантазии всегда сопровождались ощущением непостоянства, зыбкости. Море — подходящее место для непостоянных людей, стремящихся к переменам, но не для меня. Теперь не для меня. В этом нашем плане было что-то раздражающе нереальное. Я его видела как будто не в фокусе.
— Нам нужно время, — сказал он.
— Да, — сказала я, — время. — Мы крепко сжали руки, словно чувствуя, что необходимо в чем-то друг друга убедить.