Она не могла понять, почему не замечала Лена раньше. Он был крепкого сложения, темноволосый, угрюмый и вспотевший, с густыми усами и глазами цвета ириски. Он был «наполовину итальянец» и продолжал думать, что все еще участвует во Второй мировой войне на стороне Италии, но его лечат и скоро вылечат, а потом они с Хилари поженятся.
«Он обещал. Когда завершится оформление его развода…»
Нет надобности, милый котенок: все мы заточены в собственных клетках, запертых на замок Привычкой. Я вижу, как доктор Стюард бегает кругами вокруг клетки Хилари, говоря ей взять себя в руки, учиться на собственном опыте, не догадываясь, что ему и самому нужно повернуть ключ, свисающий с его цепочки от часов. «Моя супруга тоже так думает…»
28
Все это казалось таким далеким: прошло более шести лет с тех пор, как я впервые попала в лечебницу и на прогулке с любопытством и грустью смотрела на умалишенных из второго отделения, удивлялась их странным шляпам, мятым пальто, перекрученным чулкам, их детскому волнению перед всем, что их окружало, их исступленному восторгу при виде обычного, заурядного солнца, привычно висевшего в небе, и при виде растущих по краям сада цветов, поражавших своим молчанием даже больше, чем своими красками; тому, как они стояли, ослепленные, смотрели на мужчину в рубашке с рукавами, который казалась им доктором, косившим лужайку перед своим домом, пока его жена сидела рядом, играя с их белоголовым ребенком.
Теперь, когда я сама была полноправным обитателем второго отделения, я с таким же изумлением смотрела на могущественное солнце, патрулировавшее землю («Не задерживайтесь!», «Несанкционированное нахождение на территории запрещено»), в то время как брошенная в подземелье тьма ожидала суда. Солнце казалось более близким, более грозным, со всеми этими приказами об исполнении решения суда, принесенными на лучах и отброшенными в виде тени в стратегических местах, чтобы мы могли прочитать их, принять к сведению, возможно, принять экстренные меры. Когда я выходила на прогулку уже обитателем второго отделения, в небе стояло не то солнце, что светило для четвертого отделения, и на лужайках цвели не те цветы, что следовали велению кукловода – легкого ветерка со стороны четвертого отделения. Мы видели зловещие столкновения красок и слышали взрывы на краю сада. Мы с благодарностью смотрели на тополя, и страх, заставлявший их трепетать, проникал к нам по тайным каналам, вызывая дрожь и у нас. Я ловила каждую возможность, чтобы прогуляться под открытым небом, но старшая медсестра Бридж, зная, как мне это нравилось, велела «не потакать» мне. «На прогулку разрешено ходить только тем, кто заслужил, – таков был ее вердикт. – Кто знает, как себя хорошо вести, а не выбегать с криками из-за стола и плакать, когда ее переводят в “грязный” зал. Как будто она лучше остальных, когда на самом деле наоборот».
При этом сестра Бридж приветствовала официальные мероприятия вроде прогулок, похода в церковь, танцев и призывала всех из «чистого» зала, а также тех из «грязного» зала, кого можно было выпускать на некоторое время, принимать в них участие. Прогресс Клифхейвена во внедрении «нового подхода» был налицо. В шкафу для верхней одежды висели больничные платья и коллекция вечерних платьев пастельных тонов из жесткой блестящей ткани, со сборками, складками, расклешенными подолами, а иногда с нижними юбками из прозрачного нейлона, совпадавшими по цвету с основным нарядом, – все это было куплено главной медсестрой на больничные средства во время одной из поездок в город, и выдавалось для выхода в свет тем, кому нечего было надеть, то есть тем, к кому не приходили посетители. Хотя главная сестра Гласс постоянно твердила мне, чтобы я написала домой и попросила, чтобы мне прислали одежду, я этого не делала, потому что у моих родителей не было либо денег, либо понимания, что пациенты психиатрических больниц носят не только штаны, которые мне дарили в праздничной обертке на Рождество и дни рождения.
Меня включили в группу «забытых» и тех (обычно тоже «забытых»), которые останутся жить в больнице до самой смерти. У нашей группы тоже были свои радости. Однажды с нас снимали мерки, чтобы закупить новые юбки и костюмы, прибытие которых стало волнующим событием, если не слишком задумываться о том, что когда-то это все станет униформой для мертвых. Я все еще не могла поверить, что у меня не было никакой надежды, бегала по кишащей крысами нейтральной полосе между лагерем веры и лагерем неверия, присоединяясь то к одной, то к другой стороне. Никак не могла разобраться во Времени, не зная, чего хотеть от будущего; боясь столкнуться с настоящим, жестокостью старшей медсестры Бридж и наказаниями, которые она мне назначала; и не смея посмотреть в прошлое. Поэтому я молчала, терзая свое ограниченное временем «я», иссушая, будто бесснежным морозом, кромку своей жизни, пока она не сминалась и не опадала, словно листья, под суровым, дующим с моря юго-восточным ветром.