— Отпустите меня! — попросил он.
Она не понимала по-французски. И снова заговорила, уже чуть громче, на этом быстром языке, в котором «р» катались, словно мелкие камешки.
— Ricoricatevi. Non siate cattivo![6]
Она подтолкнула его вперед, закрыла дверцу, и он почувствовал ее рядом с собой в клетке лифта.
— Я не болен, — попытался он объяснить, раздельно выговаривая каждое слово, причем очень громко, словно обращался к глухой. — Не болен! Мне надо идти.
Лифт тихонько урчал. Мягкий толчок, и он остановился на втором этаже.
— Andate fuori.[7]
— Да говорю же вам, мне надо идти. Никто не имеет права держать меня здесь против воли.
Она взяла его за руку, и он смирился. Но всю дорогу, пока они шли по безмолвному коридору, он в отчаянии твердил:
— Я — Ришар Эрмантье… Эрмантье Электролампы… Ришар Эрмантье…
Она вошла вслед за ним в комнату, заперла дверь на ключ.
— Spogliatevi.[8]
— Что вы сказали?
— Spogliatevi.
И так как он не понимал, она начала снимать с него пиджак. Тогда он покорно стал раздеваться. Человек за перегородкой по-прежнему жаловался. А тот, что был слева, бормотал свои нескончаемые молитвы.
— Vi mandero il medico di servizia.[9]
Он понял слово «врач». Она, верно, позвонит сейчас дежурному врачу. Тем лучше. Может, хоть тот согласится выслушать его. Он лег, но все-таки, приподнявшись на локте, вертел головой, пытаясь уследить за движениями медсестры.
— Вы же видите — заговорил он. — Я ничуть не нервничаю. Уверяю вас, мне не нужно никаких уколов. Мне нужно только позвонить… позвонить по телефону.
— Telefonate?[10] — Повторив это слово, она засмеялась и положила руку ему на лоб.
— Нет, нет! — воскликнул Эрмантье. — Я не сумасшедший, что вы! Я знаю, здесь все считают меня сумасшедшим. Но Боже ты мой, неужели в этой больнице не найдется ни одного человека, который смог бы понять меня!
— Non parlate piu. Riposatevi.[11]
Эрмантье лег на спину, сожалея о том, что позволил себе проявить нетерпение. Она наговорит доктору, что у него был приступ или что-нибудь в этом роде. И они снова введут ему Бог знает какое зелье, чтобы заставить успокоиться. Как втолковать им, что время не терпит, что нельзя больше терять ни минуты?
Дверь снова тихонько закрылась.
— Via, che cosa c’e?[12]
Это был доктор. У него, как и у всех остальных, был певучий голос, который, казалось, говорил одни только приятные вещи. Медсестра что-то быстро ответила, и рука врача сжала запястье Эрмантье.
— Я не болен, — запротестовал Эрмантье.
Он в ярости отчеканил по слогам слова:
— Не болен. Я только хочу, чтобы меня выслушали!
— Aveti già parlato a l’interprete.[13]
— Ах, этот ваш переводчик! Он говорит по-французски не лучше вашего… И еще убежден, что у меня бред.
— Bisogna dormire. Domani quando sarete più quieto, tornaro.[14]
Сделав некоторое усилие, врач очень забавно произнес по-французски: завтра.
— Умоляю вас, доктор! — воскликнул Эрмантье. — Завтра будет слишком поздно… Они приедут за мной… Надеюсь, вы не хотите, чтобы они убили меня! А ведь если они увезут меня — я пропал… Поймите же это… Пропал! Письма мои отправили?
Он схватил врача за руку.
— А? Мои письма?
— Si, si… le sue lettere sono partite.[15]
— Только вот беда, — сказал Эрмантье, — пока успеют вмешаться… Сразу видно, что вы их не знаете. Они на все способны! Вам придется держать меня здесь до конца расследования.
Тон его стал серьезным, внушительным, ему хотелось привлечь внимание доктора.
— Ваша полиция… понимаете… полиция… Надо, чтобы она связалась с французской полицией, придется проверить факты, вызвать свидетелей, людей из Лиона… Они меня опознают. Они подтвердят, что меня объявили мертвецом.
— Si, perfettamente![16]
Эрмантье почувствовал, что человек этот отвечает наугад, что он даже не слушает его. Медсестра передвигала какие-то склянки. По запаху эфира он догадался, что ему собираются ввести успокоительное лекарство.
— Подождите!.. Подождите!.. Я буду говорить медленнее. Видите, я стараюсь не горячиться… Я рассуждаю здраво… как вы… как любой другой. Дом, где меня держали взаперти, действительно существует… Я его не выдумал…
Стоя по обе стороны кровати, те двое наблюдали за ним, тронутые, видимо, его искренним тоном.